Как ни парадоксально, ни Бурк-Уайт, ни Хеллман не слишком-то интересовались Сталиным или советской идеологией. Обе были очень впечатлены ожесточенным сопротивлением советского народа нацистам, их привлекали и другие стороны жизни в Советском Союзе, и не в последнюю очередь – то, что там высоко оценили их самих. Здесь уместно вспомнить, что Анна Луиза Стронг, напротив, всей душой была предана Сталину, но ее собственную деятельность в СССР так до конца и не оценили. Кроме того, если и Хеллман, и Бурк-Уайт в США сопутствовал коммерческий успех (пусть не всегда очень громкий), то книги Стронг никогда не продавались там очень хорошо, и критики тоже не особенно хвалили их.

У Стронг ближе к концу «Буйной реки» один из мальчишек из старой компании Степана (вместе с ним вступивший в «Красную зарю» и вместе с ним строивший Днепровскую плотину), когда они уже разрушают плотину, а Аня с товарищами поджигают крестьянское хозяйство, чтобы ничего не досталось врагу, вслух задается вопросом: неужели они вернулись к той точке, с которой начинали? И Степан ему отвечает:

Нет, мы туда не вернулись. Мы оказались на двести миллионов жизней впереди. Мы не только построили колхоз «Красная заря» и Днепровскую плотину. Мы создали народ, который сжег колхоз и взорвал плотину – на войне, которую мы ведем, чтобы спасти весь мир.

Нет, мы туда не вернулись. Мы оказались на двести миллионов жизней впереди. Мы не только построили колхоз «Красная заря» и Днепровскую плотину. Мы создали народ, который сжег колхоз и взорвал плотину – на войне, которую мы ведем, чтобы спасти весь мир.

Хотя «Буйная река» вызвала и ряд положительных откликов, особенно показателен отрицательный отзыв. Бертрам Вольф в рецензии для The New York Times написал, что эта книга интересна прежде всего «как документ, свидетельствующий о психологическом саморазоблачении». По словам Вольфа, Стронг стала

символом целого поколения восторженных паломников – чьи «репортажи» рассказывают не столько о том, что они увидели в Москве, сколько об их готовности поверить во что угодно[649],[650].

символом целого поколения восторженных паломников – чьи «репортажи» рассказывают не столько о том, что они увидели в Москве, сколько об их готовности поверить во что угодно[649],[650].

Если во время Второй мировой войны во многих заметных областях массовой культуры и можно было восхвалять Советский Союз и особенно новую советскую женщину – например, в фильмах, номинировавшихся на «Оскар», на страницах журнала Life и в романах, получавших хотя бы немного серьезного внимания и признания, – то уже становилось ясно, что американский «роман» с Советской Россией близится к концу. Так, один обозреватель похвалил Маркушу Фишер за то, что в книге «Мои жизни в СССР» (1944) она написала о Большом терроре (ведь «в ту пору было не очень принято, да и считалось бестактным, критиковать внутренние дела Советского Союза»), но одновременно осудил ее за «утопическую слепоту» – то есть за упорную надежду на то, что когда-нибудь Советский Союз еще станет демократической страной.