А что такое факт? Кто должен толковать его? Какие идеи он несет в себе? И моему изменчивому Я хотелось разорвать путы и взлететь – пусть только снова к себе на чердак, где все же оставалась хоть какая-то надежда добраться до источников[656].

А что такое факт? Кто должен толковать его? Какие идеи он несет в себе? И моему изменчивому Я хотелось разорвать путы и взлететь – пусть только снова к себе на чердак, где все же оставалась хоть какая-то надежда добраться до источников[656].

Что же она могла найти у себя на чердаке? Старые газеты. Издания вроде «Little Review, которые в 1917 году [она] брала с собой на занятия в Беркли – вместо клубка шерсти, чтобы вязать носки солдатам». Нет, носки солдатам она не вязала. Даже за это ее стоило осудить. The Masses. Фотографии. О да, они могли вызвать большое неодобрение. На одном снимке Хербст была запечатлена вместе с писателем Натаниэлем Уэстом: он держал молот, а она серп – «скрестив их, как дуэлянты некогда скрещивали шпаги». Самого сурового порицания заслуживала фотография Хербст в Москве:

портрет автора в круглом берете, вид в три четверти; полуопущенные ресницы над серьезными, глядящими вниз глазами; рука на столе, раскрытая, как книга, выражение лица – настороженное, слушающее, нежное и прочувствованное[657].

портрет автора в круглом берете, вид в три четверти; полуопущенные ресницы над серьезными, глядящими вниз глазами; рука на столе, раскрытая, как книга, выражение лица – настороженное, слушающее, нежное и прочувствованное[657].

Я вернулась к этому очерку из мемуаров Хербст после того, как ознакомилась с ее испепеляющим портретом в книге Стивена Коха «Двойные жизни: шпионы и писатели в тайной советской войне идей против Запада» (1994). Кох неохотно признает, что «нет никаких доказательств того, что сама [Хербст] была лично причастна к деятельности вашингтонского [шпионского] аппарата». Но немедленно перечеркивает это признание, замечая, что ее «пропагандистская работа» на Вилли Мюнценберга и Отто Каца, то есть «выполнение „журналистских“ заданий в Испании, Берлине и Латинской Америке, по сути дела, явно обличает в ней агента Коминтерна». Даже если Хербст была невиновна в шпионаже как таковом, «по меньшей мере», замечает Кох, «ей можно вменить в вину осведомленность о вашингтонских шпионских операциях»[658].

Я и раньше держала Хербст в поле зрения, но не проводила обширных исследований, связанных с ее биографией, поскольку та ее поездка 1930 года, длившаяся всего несколько недель (на съезд писателей в Харькове), по-видимому, была ее единственной поездкой в СССР. И все же контраст между автопортретом, проступающим со страниц мемуаров Хербст, и тем ее образом, что обрисован Кохом, – не просто изменницы, а еще и «властной, агрессивной и склонной к сквернословию» женщины, – показался мне подходящим отправным моментом для того, чтобы задуматься о самых болезненных вопросах, то и дело встающих в этой книге. Эллен Шрекер и Морис Иссерман заметили: