Хозяин рассмеялся.

— Нда… — сказал он после паузы, — вряд ли ты придумал эту фразу…

— Вы верите, что я его не убивал? — повинуясь порыву, спросил старшина. Он понятия не имел, чем может закончиться этот разговор.

Хозяин, не отвечая, вернулся к папке, и еще раз пролистал ее содержимое. Вытащил один лист.

— Здесь сказано, что ты спрашивал, кто отдал приказ стрелять в задержанных, — сказал он спокойным, с металлической ноткой, голосом. Пенсне холодно блеснули, когда хозяин поднял взгляд на старшину.

— Да, — отпираться не имело смысла.

— Если еще раз задашь этот вопрос, ты покойник, — обыденным тоном сообщил хозяин, — ты понял?

— Понял, — подтвердил старшина. Он чувствовал, что ему объявляют приговор.

— Сейчас главное слово — за армией, — продолжил хозяин, — но, когда мы победим немцев, пойдут… другие процессы. Политические. В общественной жизни освобожденных территорий троцкистам не место. Им вообще не место в стране.

Старшина слушал, боясь упустить слово.

— Наши товарищи, которых режим Троцкого подверг незаконным репрессиям, будут восстановлены в правах. Это будет справедливо.

— И товарищ Сталин тоже?

Воцарилась мертвая тишина. Хозяин, блеснув пенсне, в упор смотрел на старшину.

— Теперь я понимаю, почему ты до сих пор не член партии, — медленно проговорил он, — у тебя нет политического чутья. Наверное, потому, что твои родители из деревни…

Старшина молчал.

— Пойми, наконец — Сталин может быть только один. Это в интересах трудового народа по обе стороны от барьера.

— Что? — вырвалось у старшины.

Хозяин, не реагируя на возглас, сложил все листы в папку и закрыл ее.

— Твои действия создали определенные проблемы, сейчас он решаются. Твоя судьба будет зависеть от того, как их удаться решить. В тридцать седьмом тебе легко бы дали десять лет без права переписки, но сейчас нормы социалистической законности выполняются неукоснительно, и поэтому… поэтому подождем окончания расследования. Тогда и решим, что делать с тобой.

Не прощаясь, хозяин вышел. Сразу после этого в кабинет вошла охрана. Старшину посадили в машину и отвезли назад, в камеру. Была уже глубокая ночь. Стараясь ни о чем не думать, старшина разделся и лег.