Тот молчал.

— Вы прекрасно знаете, как проводятся такие операции, — отчеканил генерал, — вы прекрасно знаете, что враг не дремлет, и его агенты могут быть повсюду. Обстановка, сложившаяся теперь, особенно опасна, когда скрытые троцкисты, недобитые в тридцать седьмом, вновь могут поднять голову. Любые письменные свидетельства об этой операции, попав к врагу, нанесут серьезный ущерб государству, авторитету СССР на мировой арене. Неужели это надо объяснять?

— Никак нет, товарищ генерал, — ответил полковник, — объяснять не надо. Но приказ мне нужен.

— Вы понимаете, что ваша карьера на этом закончится? — тихо спросил генерал. — Мне бы этого не хотелось.

— Мне бы тоже, — честно признался полковник.

— Так в чем же дело?

Хотя бы в том, подумал Сазонов, что если кто-то в высшем руководстве считает необходимым физически устранить руководителя другого государства, то он должен взять на себя ответственность за это. Он должен отвечать своей подписью — это самый минимум, который следует потребовать.

Сазонов предполагал, о чем пойдет речь, когда его вызвали к Судоплатову и поэтому готовился к разговору. У него не было сомнений в том, чтобы озвучить требование письменного приказа, но объяснять ли мотивы? Это зависело от того, как пойдет разговор, а пошел он по жесткому варианту, с намеком на поднимающих голову троцкистов.

— Товарищ генерал, если письменный приказ будет получен, я лично буду нести ответственность за его сохранность, — ответил Сазонов.

Лицо генерала застыло.

— Вы свободны, — приказал он, — готовьтесь к операции. Любые другие действия будут расцениваться мною как нарушение воинской дисциплины со всеми вытекающими последствиями, — добавил Судоплатов.

— Есть, товарищ генерал, — ответил Сазонов. Такой итог от предвидел. Разумеется, подготовка к операции начнется по плану, но приказ о ее начале полковник выполнять не будет, если не получит письменное подтверждение.

Что ж, подумал Сазонов, стукнемся, посмотрим, чье разобьется.

Дни в заключении для старшины тянулись один за другим, почти не отличаясь друг от друга. После памятного разговора с хозяином Лубянки допросов больше не было. Старшина подозревал, что его будущее решается где-то в кабинетах высокого начальства. Сначала он пытался прикинуть, что его ждет, но потом бросил — все равно бесполезно.

На пятый день после разговора на Лубянке к нему пришел посетитель — молодой мужчина в хорошо сшитом костюме, лакированных туфлях натуральной кожи и в шляпе. Посетителя сопровождал едва уловимый запах хорошего одеколона. Представившись Анатолием — отчества посетитель называть не стал — он сказал, что у него есть к старшине деловое предложение. Судя по манерам, Анатолий работал не в органах.