— Понимаешь в чем дело, — сказал он, — где Синицын, а где мы?

Лейтенант недоуменно уставился на командира.

— Вижу, не понимаешь, — резюмировал тот и усмехнулся. — Надо же, с такими сложными штуками управляешься, — он кивнул на вакуумную камеру, из которой исходило голубоватое свечение, — а тут не можешь сообразить.

Алексеев молчал, не зная, как ответить. Командир, сделав короткую паузу, сказал:

— Дела, Николай, развиваются так: связь между мирами слабеет. Ни Синицын, ни Громов не знают, что с этим делать. Если так пойдет дальше, мы останемся здесь одни. И что тогда будет стоить слово Синицына, или твоего любимого Громова?

Николай растерялся — с такой точки зрения он не смотрел на проблему.

— То-то и оно, — продолжил командир, — пока коридоры еще действуют, нам нужно обеспечить наш плацдарм всем, чем только сможем, по максимуму. А для этого коридоры должны работать, день и ночь. Понял?

Лейтенант кивнул, скрепя сердце. Да, логика в словах командира была, но какая-то очень узкая, слишком прямолинейная… Сразу Николай не нашелся с ответом, а потом было уже поздно. Да если бы и нашелся, то что? Неужели ему удалось бы убедить командира отменить приказ? Да ни в жизнь!

Последнюю неделю, пока тоннели еще не закрылись, лейтенант и его команда работали почти круглые сутки, урывая на сон три-четыре часа. Николай делал все, что мог, поддерживая ширину тоннеля, но все же проигрывал битву с природой — пять метров, четыре, потом три… Самым тяжелым был день, когда по коридору перестали пускать людей — это стало слишком опасным. Родственники тех, кто не успел перейти, растерянно стояли за пределами зоны отправления, ожидая, что решение сейчас отменят и их все же пропустят. Постепенно приходило осознание — возможно, они остались здесь навсегда. Начальник охраны пункта сообщения между мирами оказался, по счастью, человеком понимающим и старался, как мог, успокоить людей, зачастую выдавая спасительную ложь за правду.

А потом все кончилось. Тоннели закрылись, и голубоватое сияние, исходящее от вакуумной камеры, таяло в воздухе метрах в пяти от установки.

— Как дела? — спросил командир, заявившись на следующий день. — Есть коридор?

— Никак нет, товарищ майор — ответил лейтенант.

Тот кивнул.

— Вот теперь, лейтенант, можешь возиться с установкой в свое удовольствие, — сказал командир.

Николай хотел сказать, что «возиться» надо было раньше, когда еще был шанс исправить проблему, но… но он ничего не сказал. А смысл нарываться, если уже ничего не исправишь?

Прошло еще несколько дней. Поскольку установка больше не работала, ее расчет уменьшили, оставив только командира — самого Николая, — и радиста: он отвечал за связь радиосвязь между мирами, когда коридоры еще работали. Впрочем, Алексеев подозревал, что и радиста у него скоро отберут.