Хотя основную часть доклада Маркус посвятила защите модальной логики от враждебных выпадов Куайна, она воспользовалась случаем и развила некоторые идеи философии языка, которые начала разрабатывать в середине сороковых, когда писала диссертацию. Эти идеи касались отношений между именем собственным и объектом, который оно называет. Еще с начала века общепринятая теория имен собственных, которую принято приписывать Готлобу Фреге и Бертрану Расселу, состояла в том, что любое такое имя влечет за собой ассоциации с целой совокупностью описаний, а они составляют его значение или смысл. Референт имени – уникальный объект, который удовлетворяет описаниям. Согласно теории Фреге – Рассела, референт имени «Аристотель» – уникальный предмет, удовлетворяющий ассоциированным описаниям вроде «наставник Александра Македонского», «автор “Метафизики”» и т. д.

Если имена собственные – и в самом деле замаскированные описания, они должны вести себя как описания во всех логических контекстах, в том числе в контексте модальной логики. Однако, как отметила Маркус, это попросту не так. Например, «Аристотель есть Аристотель» – утверждение необходимо истинное, тогда как «Аристотель – автор “Метафизики”» – лишь непротиворечивое, поскольку можно представить себе обстоятельства, в которых исторический Аристотель стал не философом, а, скажем, свинопасом. Подобные соображения подсказали Маркус, что имена собственные привязаны к своим объектам не через участие описательных смыслов. Имена собственные относятся прямо к своим носителям – как бессмысленные ярлыки. Если прибегнуть к более старому выражению Джона Стюарта Милла, у имен собственных есть денотация, но нет коннотации.

Все это, конечно, не более чем жалкая пародия на подлинную аргументацию Маркус – более подробное объяснение вышло бы за рамки жанра: доклад вышел чудовищно сложным и абстрактным. Неудивительно, что на обсуждении, состоявшемся в тот же день в Кембридже, Маркус, Куайн и вундеркинд Крипке, который был еще студентом, судя по всему, сами не понимали, что говорят о разных вещах. Однако сейчас очевидно одно: Маркус применяла модальные рассуждения, чтобы опровергнуть традиционную теорию значения имен, и это стало шагом к новой теории референции, той самой, которая во всей своей полноте родилась из принстонских лекций Крипке десять лет спустя. Но исчерпывается ли этим работа Маркус?

∞

Этот вопрос и задал себе Квентин Смит зимой 1990 года, когда получил письмо от Маркус, с которой не был знаком лично. В письме говорилось, что ссылка, которую он сделал в статье о «теории собственных имен Крипке – Донеллана», не вполне точна, поскольку в создании теории принимала участие и сама Маркус (философ Кит Донеллан из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе тоже занимался разработкой новой теории референции). У Смита мальчишеское лицо, тихий голос и на первый взгляд робкая манера держаться. Он начал свою карьеру как феноменолог, но затем стал отступником и ушел в аналитическую философию. Судя по списку его публикаций, он необычайно плодовит и обладает широким кругозором: его книгу «Язык и время» (Smith, Q., Language and Time, 1993) один рецензент назвал «шедевром», а сейчас он готовит к печати «Вопрос этического и религиозного смысла» (The Question of Ethical and Religious Meaning) и труд под скромным названием «Объяснение Вселенной» (Explaining the Universe)[45]. Однако до появления в Бостоне Смит не был особенно известен среди коллег. Письмо от Маркус он получил, когда только приступал к работе над книгой по истории аналитической философии. Он оторвался от работы и прочитал работу Маркус «Модальности и содержательные языки». Изучил несколько ее ранних статей. С 1990 по 1994 год Смит пытался разобраться в интеллектуальных отношениях между трудами Маркус и Крипке (после выступления в Кембридже и споров с Куайном и прочими Маркус сделала серьезный вклад в философскую логику и написала много весьма авторитетных работ по теории веры и природе моральных дилемм). Смит вступил в регулярную переписку с Маркус, однако, по его словам, так и не получил от нее подробных комментариев. И наконец он пришел к выводу, что практически все основные идеи новой теории референции, те самые, которыми Крипке «перевернул философию», на самом деле принадлежат Маркус.