У истинного мудреца, с другой стороны, она остается развернутой. Он осознал тщетность жизни и жаждет того часа, когда он войдет в покой смерти. У него презрение к смерти, вернее, презрение к жизни, стало основным настроением воли и регулирует его движение.

Но мудрый герой, человек, сражающийся на службе истины, возвышен в высшей степени.

Он также является объектом, который легче, чем все другие, может привести субъекта в возвышенное настроение; ведь он есть или был человеком, и каждый верит, что он, как и он, может поставить свою жизнь на карту ради высших целей человечества. На этом основано и то глубокое очарование, которое христианство оказывает на атеистов: образ распятого Спасителя, добровольно пошедшего на смерть за человечество, будет сиять и поднимать сердца до конца времен.

Подобно прекрасной душе, возвышенная воля сияет в предмете. Наиболее ярко это проявляется в глазах. Ни один художник не передал это сияние так совершенно, как Корреджо в его «Плащанице Вероники» (Берлинский музей). Картина производит глубокое впечатление даже на неокрепший ум и может подтолкнуть к самым смелым поступкам. Я также считаю, что многие самовосхваления были сделаны до него.

Шопенгауэр имел дело с комическим очень неадекватно и там, где ему явно не место, а именно в теории познания. Он знает только абстрактно-комическое, а не чувственно- (живо) – комическое.

Если созерцательный дух на мгновение или навсегда вырвется из плотного потока людей и посмотрит вниз, в него, то вскоре его охватит улыбка, вскоре – смех. Как это возможно? В общем, можно сказать: он применил стандарт к какой-то внешности, а она короче или длиннее этого. Это несоответствие, несоответствие является источником комического.

Понятно, что мерило не может иметь определенную длину. Это зависит от воспитания и

опыта человека, и если один человек находит внешность в порядке, то другой обнаруживает в ней несоответствие, которое повергает его в величайшую умору. Субъективное состояние комического, таким образом, является неким стандартом; само комическое заключается в объекте.

Шопенгауэр утверждает, что во всех видах нелепого для возникновения несоответствия всегда необходимо по крайней мере одно понятие, которое является ложным.

Напротив, трактовка юмора у Шопенгауэра, хотя и неполная, превосходна. Юмор – это состояние, подобное возвышенному, и очень тесно связанное с ним. Юморист признал, что жизнь в целом, в какой бы форме она ни протекала, ничего не стоит и что небытие гораздо предпочтительнее бытия. Однако у него нет сил жить в соответствии с этим пониманием. Его постоянно тянет обратно в мир. Если он снова остается один и возвышает себя презрением к жизни, он иронизирует над своей жизнью и жизнью всех людей с сознанием того, что он, как и они, не может оставить все как есть – то есть с кровоточащим сердцем; а под шутками и прибаутками скрывается самая горькая серьезность. В высшей степени юмористическими являются последние слова незабвенного Рабле: