Но продажа людей не на ярмарках не была запрещена законом. Попытку ввести запрет на неё, подготовленный Н. И. Тургеневым, в 1820 г. обсуждал Государственный совет. Ни один (!) член ГС не выступил в поддержку этого проекта, а против, среди прочих, активно протестовали такие авторитетные люди, как А. С. Шишков и Н. С. Мордвинов (последнего, как известно, декабристы прочили в члены своего Временного правительства). Т. е. рабовладение и работорговля продолжали восприниматься подавляющим большинством русской аристократии как норма (Д. Н. Свербеев вспоминает своих знакомых помещиков, которые «думали и проповедовали, что наши крестьяне и дворовые принадлежат другой расе, и без всяких шуток признавали их потомками Хама»; любопытно, что,

по свидетельству П. П. Семёнова-Тян-Шанского, подобные представления разделялись и некоторыми крепостными). Александр мог провести этот закон помимо ГС, но делать этого не стал.

Блестящие внешнеполитические триумфы не могли заслонить бедственного внутреннего состояния империи. Его видели не только члены Тайного общества, готовые покуситься на цареубийство: «…главные язвы нашего отечества: закоснелость народа, крепостное состояние, жестокое обращение с солдатами, которых служба в течение 25 лет почти была каторга; повсеместное лихоимство, грабительство и, наконец, явное неуважение к человеку вообще» (И. Д. Якушкин). Не только злоязыкие иностранцы: «Весьма затруднительно описать положение сей страны: это огромная армия, крестьяне и коронованный генерал! Нет ни дворянства, ни гражданского сословия. Внутри полная анархия» (Ж. де Местр). Видели его и высокопоставленные бюрократы. Воронежский вице-губернатор М. Л. Магницкий жаловался 29 марта 1817 г. Аракчееву: «Я надорвался внутренно, видя пять лет сряду… что у нас делается в губерниях… Россия в тысяче вёрстах от столицы… угнетена и разоряется как турецкая провинция. Горестная истина сия столь положительна, и зло так глубоко укоренилось, что никто из здравомыслящих местных начальников не может надеяться её исправить и никто из искренно преданных государю и славе его царствования не может согласиться иметь перед глазами плачевную сию картину, иначе как в виде самого тяжкого наказания».

А вот что писал 2 мая 1820 г. самому императору наместник округа, состоявшего из Тульской, Орловской, Воронежской, Тамбовской и Рязанской губерний, А. Д. Балашов: «Отеческое сердце ваше, государь, содрогнётся при раскрытии всех подробностей внутреннего состояния губерний… Не только воровство в городах, не только частые и никогда почти не отыскивающиеся грабежи по дорогам, но целые шайки разбойников приезжали в усадьбы, связывали помещиков и слуг, разграбляли домы и пожитки и потом скрывались: смертоубийства производились заговорами, и убийцы не находились. В селениях власть помещиков не ограничена, права крестьян не утверждены, а слухами повиновение последних к первым поколеблено и ослушаний тьма. Недоимок миллионы. Полиция уничтожена. Дел в присутственных местах кучи без счёту, решают их по выбору и произволу. Судилища и судьи в неуважении, подозреваются в мздоимстве. Волокиты отчаянно утомительные, но и ябедников великое множество. Лучшие дворяне от выборов уклоняются… Жалованье чиновников и канцелярских служителей почти ничтожно… Хозяйственной части нет и признаку. Главные доходы короны основаны на винной продаже! Всемилостивейший государь!.. Слава воина и дипломата гремит по Европе, но внутреннее управление в государстве вашем расслабло!.. Все части идут раздельно, одна другой ход затрудняя, и едва ли которая подается вперёд…».