Крымская катастрофа переменила массовые восторги на массовые проклятия в адрес почившего самодержца (во всяком случае, среди образованного слоя). Но до нас дошло немало мемуарных свидетельств старых служак, продолжавших чтить память Незабвенного даже после Великих реформ. Вероятно, Николай Павлович соответствовал каким-то глубинным, «архетипическим» русским представлениям о том, каким должен быть носитель верховной власти. Н. Е. Врангель в мемуарах передаёт свой диалог с бывшим николаевским флигель-адъютантом А. И. Философовым, «который при всяком удобном и неудобном случае с восторгом рассказывал о том, как вся Россия „боготворила“ покойного Государя. Однажды довольно неудачно он в подтверждение своих слов привёл случай, доказавший чуть ли не противное. Государь гулял около Зимнего дворца, поскользнулся и упал, и моментально вся набережная до самого Летнего сада опустела. Все испугались и попрятались по дворам, кто куда мог.

— Помилуйте, Алексей Илларионович, — сказал я, — при чём же тут любовь? Просто боялись, чтобы с досады кого-нибудь не разнёс.

— И разнёс бы. Беда, коль сердитому ему попадёшься под руку.

— А вы его любили?

— Боготворил. Он был настоящий Государь! Его любили все! Это был наш священный долг — любить его».

Но среди мыслящего меньшинства авторитет императора в 1840-е гг., несомненно, падал. Вполне благонамеренный и далёкий от оппозиционности сенатор К. Н. Лебедев записал в дневнике 1849 г., акцентируя именно характерные свойства Николая: «Преобладающая страсть Государя — надменная самостоятельность… Государь доведён до какого-то самозабвения, при котором нет никакого внимания к образованности других, к высшим целям человечества и действительным нуждам своего народа. Донесение Паскевича, рескрипты и приказы Государя исполнены этого чувства и писаны не для того, чтобы удовлетворить благородному чувству могущественной Империи, но для того, чтобы выражением, словечком зацепить Француза или Франкфуртца и польстить мелким страстям личной гордыни… Не видна ли здесь раздражительность уязвлённого самолюбия, ропот неудач при видимом торжестве? Ограничивать развитие умственное внутри и оскорблять достоинство лиц и народов вне, — вот всё, что придумало гордое славолюбие. Тут ни капли нет христианства, и посмотрите, как карается это несчастное славолюбие! В России управление не сделало ни шагу прочного и основного успеха: учреждения хуже Екатерининских, благонамеренности и в помине нет у правителей. Вместо развития просвещения оно ограничено, обрезано, подавлено, и мы, Русские, поневоле должны искать его во французских книжных лавках… Военная сила давит и истощает нас: Кавказская война губит целые корпуса, Венгерская война обошлась очень дорого, беспрестанные поборы истощают земледельцев; военная смета поглощает 2/3 общей сметы государства. Недовольные рассыпаны по всем углам, в крепости сидят заговорщики; никто, даже Австрийцы не скажут доброго словечка… вижу во всём нехристианскую самонадеянность, которая угрожает горшим злом, вижу нетерпимость и раболепство советников, вижу увлечение забывшейся личности и какую-то мстительность. Самозабвение опасно, ибо советники получают выгоды, льстя слабостям его, ибо непрерывающееся развитие народа скоро может подмыть могущество этой самозабывшейся личности…».