Впрочем, правление самого Балашова, по свидетельству А. В. Никитенко, жившего в юности в Воронежской губернии, мало помогало исправить эти вопиющие пороки: «Может быть, сам он [Балашов] и не брал взяток, и даже не знал о всех проделках своих подчинённых, но канцелярия его и агенты с неудержимой жадностью предавались взяточничеству. Уезды и прежде платили порядочную дань Воронежу, теперь им приходилось удовлетворять ещё и Рязань [место пребывания генерал-губернатора]… Больше всего тягостей выпадало на городских обывателей. Их беспрестанно облагали новыми налогами, шедшими будто бы „на украшение сёл и городов“. Иногда и на самом деле кое-что делалось с этой целью, но только для глаз, и в таких случаях обыкновенно подгонялось ко времени приезда какого-нибудь важного лица. Но что крылось за этим наружным „благолепием“ — о том никто не заботился… При въезде в ревизуемый город его [Балашова] первой задачей было задать как можно больше страху. Особенно доставалось городскому голове: ему приходилось отвечать за то, что в городе не было тротуаров, мостовых, каменных гостиных дворов, дерев вдоль улиц, — одним словом, всего того, чем генерал-губернатор любовался за границей. Покривившиеся лачуги с заклеенными бумагой окнами, камышовые и соломенные крыши на деревянных строениях, немощёные улицы — всё это оскорбляло в нём чувство изящного. Он не давал себе труда вникать в причины таких явлений, но с бюрократическою сухостью относил их к разряду беспорядков, устранимых полицейскими мерами. Что у города нет средств, что обыватели чуть не умирают с голоду — всё это такие мелочи, о которых высокому сановнику было невдомёк. Уезжая, он отдавал полиции строгий приказ всё исправить к его следующему приезду, то есть воздвигнуть тротуары, каменные рынки и т. д. Городской голова почёсывал затылок, городничий покрикивал на десятских, те сновали по домам, понуждая жителей озаботиться украшением города. Но проходило несколько недель, всё успокаивалось и оставалось по-старому».

Некоторое представление о порядках в последние годы александровского царствования даёт сухая официальная цифра: в 1822 г. по ведомостям числилось неисполненных 4170 сенатских указов[562].

Такой охранитель, как Греч, в своих мемуарах вынужден признать, что «бедственная и обильная злыми последствиями вспышка 14 декабря 1825 года имела зерном мысли чистые, намерения добрые»: «Какой честный человек и истинно просвещённый патриот может равнодушно смотреть на нравственное унижение России, на владычество в ней дикой татарщины!.. Во Франции русские были свидетелями свержения тяжкого ига с образованной нации [т. е. власти Наполеона], учреждения конституционного правления и торжества либеральных идей [вернувшиеся на трон Бурбоны подписали конституционную хартию]. Возвращаются в Россию и что видят? Татарщину XV века! [Кэтрин Вильмот увидела в России „глухое невежество даже не XII, а скорее XI века“. — С. С.] Несправедливости, притеснения, рабство, низость и бесчестие, противоречие всему, что дорого образованному европейцу».