Никитенко во время пребывания в Витебске (1839) «[м]ного наслушался… любопытного… о генерал-губернаторе [П. Н.] Дьякове. Несколько лет уже он признан сумасшедшим, и тем не менее ему поручена важная должность генерал-губернатора над тремя губерниями… Всегда вооружён плетью, которую употребляет для собственноручной расправы с правым и виноватым. Одну беременную женщину он велел высечь на конюшне за то, что она пришла к его дворецкому требовать 150 рублей за хлеб, забранный у неё на эту сумму для генерал-губернаторского дома. Портному велел отсчитать 100 ударов плетью за то, что именно столько рублей был ему должен за платье. Об этих происшествиях и многих подобных, говорят, было доносимо даже государю. На днях он собственноручно прибил одну почтенную даму, дворянку, за то, что та, обороняясь на улице от генерал-губернаторских собак, одну из них задела зонтиком. Она также послала жалобу государю». О диких выходках Дьякова пишет и Корф, сообщается о них даже в отчёте III отделения за 1839 г. Однако ж он продолжал занимать своё место вплоть до 1853 г.

Наиболее печальную известность приобрёл Главноуправляющий путями сообщения и публичными зданиями, аракчеевский выдвиженец и николаевский любимец П. А. Клейнмихель. А. И. Дельвиг, служивший под его началом много лет, вспоминает: «С самого вступления Клейнмихеля в управление произвол его выказывался во всём: в немедленном, необдуманном изменении состава центральных учреждений главного управления, в увольнении и определении высших и низших чиновников без всякого разбора, в разорвании без объяснения причин докладов, подносимых департаментами и другими учреждениями главного управления, и т. п. Не говорю уже об их [инженеров] унижении от беспрерывных ругательств, которыми он их осыпал, и его насмешек над ними… Казарменное неприличие в его обращении доходило до невероятия. Разные нецензурные выражения, на которые Клейнмихель был большой мастер, раздавались очень часто при его детях».

Рассказывает Дельвиг, в частности, и о такой наделавшей много шума истории (1843): «В отсутствие Клейнмихеля из [так в тексте!] Петербурга в портупей-прапор-щичьем классе Института инженеров путей сообщения освистали одного из ротных офицеров. Подобные шалости как в Институте, так и в других учебных заведениях были очень обыкновенны, а потому и наказание, наложенное на провинившихся, не выходило из общего порядка вещей. Клейнмихель, узнав об этом по возвращении в Петербург, нашёл, что наказание будто бы не соответствовало проступкам, и, представив Государю всё дело в самом неправильном виде, испросил разжалования пяти портупей-прапорщиков в рядовые, с назначением в войска Кавказского корпуса, наказав каждого из них, сверх того, тремястами розог [так в тексте!] в присутствии обеих рот Института… Не говоря уже о страшной жестокости этого наказания, нельзя не упомянуть, что оно было противно и тогдашним законам. Все пять молодых людей, подвергшиеся наказанию, были дворяне, которые по законам были освобождены от телесного наказания».