Идеология — ахиллесова пята александровского режима, что напрямую связано с личностью самого императора, не очень понимавшего, чего он, собственно, собирается достичь в результате своих реформ («Государь сам ясно не знает, чего он хочет и чего должен хотеть», — отмечал министр народного просвещения А. В. Головнин). Несомненно, стремившийся к благу для своей страны, добродушный по природе, он был человеком очень средних способностей, не обладавшим «ни сильным умом, ни крепкою волею» (Б. Н. Чичерин) и в то же время боявшимся попасть под чьё бы то ни было определяющее влияние. Своих идей у него не было, чужим он не доверял. Характерно, что самодержец «не любил слишком умных людей, ему было с ними как-то неловко» (Феоктистов). Широко известна тютчевская острота: «Когда император разговаривает с умным человеком, у него вид ревматика, стоящего на сквозном ветру».

Безыдейность верховной власти — предмет горьких жалоб многих убеждённых монархистов. «Несмотря на все гнусности и ложь поляков, на их стороне есть идея. На нашей — ни одной», — сетовал Валуев во время польского восстания 1863 г. «Что может противопоставить этим ошибочным, но пылким убеждениям власть, лишённая всякого убеждения?» — риторически вопрошал в 1871 г. Ф. И. Тютчев в письме дочери по поводу нечаевского процесса. «Мы беспрестанно колеблемся, — жаловался в 1875 г. А. В. Никитенко, — между желанием удержаться в прежней позиции самовластия и произвола и между необходимостью делать некоторые уступки духу времени и требованиям европейской образованности, которую, конечно, мы внутренне проклинаем, как виновницу и оплот всех либеральных тенденций, но которой не можем не признавать уже по одному тому, что многое из неё заимствуем для собственных практических и житейских целей». В 1879 г. статс-секретарь ДА. Оболенский констатировал, что если у «нигилистов» имеется «хоть безобразная, но определённая мысль», то у правительства — только «одна материальная сила».

Упорное нежелание Александра Николаевича хоть сколько-нибудь ограничить свою власть, без всякой внятной альтернативы представительству, даже у ближайших к нему лиц рождало убеждение, что «[в] глубине своей души он деспот», правда, деспот «более по привычке и по предубеждению, чем по желанию и расчёту», и ему «не приходит на мысль, что есть какой-либо предел его произволениям» (из дневника Валуева).

Так или иначе, но за 25-летнее александровское царствование при всех коренных преобразованиях — отмене крепостного права, введении нового суда, земства и всеобщей воинской повинности — структура верховной власти в Российской империи не изменилась ни на йоту. В первых же параграфах введения к фундаментальным «Началам русского государственного права» А. Д. Градовского (1875) это положение изложено бесстрастным юридическим языком: «Россия, по форме своего государственного устройства, есть монархия неограниченная… Ст. 1-ая наших основных законов признаёт русского Императора монархом неограниченным и самодержавным. — Название „неограниченный“ показывает, что воля императора не стеснена известными юридическими нормами, поставленными выше его власти… Выражение „самодержавный“ означает, что русский Император не разделяет своих верховных прав ни с каким установлением или сословием в государстве, т. е., что каждый акт его воли получает обязательную силу независимо от согласия другого установления».