Непростой вопрос, насколько в эпоху реформ изменилось качество имперской администрации. С одной стороны, в её составе появилась т. н. «либеральные бюрократы» (братья Милютины, Головнин, В. А. Татаринов, Д. Н. Замятнин, М. Х. Рейтерн, с оговорками, Валуев и др.) — хорошо образованные, причастные «идейным исканиям и интеллектуальным запросам русского общества»[611], видящие в себе не государевых слуг, а служителей общественного блага. Следует, правда, оговориться, что и они несли в себе некоторые родовые черты русского чиновничества. Про Милютиных говорили, что Николай — «шумящий деспотизм», а Дмитрий — «деспотизм молчаливый». «Дмитрий Алексеевич, — вспоминал Феоктистов, — не выносил возражений… Ему нужны были только такие сотрудники, которые вполне подчинялись ему, которых он мог поработить». Жалобами на Валуева как на одного из самых жестоких утеснителей свободы печати переполнены дневники Никитенко и письма И. Аксакова. Тем не менее феномен «либеральной бюрократии» стал гигантским шагом вперёд в развитии русской политической культуры.

С другой стороны, количественно «новые люди» были каплей в море николаевских кадров, которых реформистские веяния коснулись лишь чисто внешне — как очередное приказание начальства, не более. Сохранилось преобладание в верхушке государственного аппарата военных. Так, по подсчётам Головнина, в 1868 г. их было: в Государственном совете из 66 членов — 41, из 13 министров — 7, из 78 губернаторов — 43, военными являлись все генерал-губернаторы. Конечно, генеральские чины имели и Д. Милютин, и близкий к «либеральным бюрократам» Лорис-Меликов. Но это всё же исключения, к тому же Милютин, прежде чем попасть в армию, окончил Благородный пансион при Московском университете. По словам Головнина, «не подлежит сомнению, что… кадетское воспитание гораздо ниже университетского и лицейского и что служба в канцеляриях и департаментах более знакомит с делами и законами, чем служба в казармах, а что военная дисциплина более приучает к произволу, чем к законности. Посему военные администраторы — не говоря об исключениях — менее способны, чем гражданские, и вследствие меньшего знания дел и законов и непривычки работать более гражданских находятся в зависимости от своих секретарей».

Не способствовали повышению профессионализации правительства и частые назначения на самые различные должности генералов императорской свиты — видимо, исходя из презумпции их личной преданности монарху. Как иронически заметил Феоктистов, генерал-адъютант — это «универсальный специалист. Нет такой деятельности, которую он считал бы не по плечу для себя; без малейших колебаний он готов испробовать свои силы на чём угодно — на управлении финансами, иностранною политикой, церковными делами и т. п.». Наиболее вопиющим случаем подобной практики стало появление в 1866 г. конногвардейца С. А. Грейга в роли товарища министра финансов (до этого он успел побывать директором канцелярии Морского министерства). Тютчев по этому поводу сказал: «Странное дело — конногвардейскому офицеру поручают финансы; публика, конечно, удивлена, но в меру, не особенно сильно; попробуйте же Рейтерна [министра финансов] сделать командиром конногвардейского полка — все с ума сойдут, поднимется такой вопль, как будто Россия потрясена в своих основаниях: я полагаю, однако, что управлять финансами Российской империи несколько труднее, чем командовать конногвардейским полком». Позднее Грейг станет государственным контролёром, а в 1878 г. возглавит министерство финансов. Д. Оболенский так прокомментировал последнее назначение: «Во всю мою жизнь Грейг ничего такого не сделал, ничего не сказал, ничего не написал, из чего бы можно судить о его финансовых или других познаниях. Несомненно только одно: что много потратил ума, энергии, ловкости, находчивости и нахальства для личной своей пользы, и ежели он хотя половину качеств приложит к делу, то можно ожидать успеха. Но, к сожалению, на том пути, по которому шёл Грейг для достижения личных своих целей, нельзя было не утратить качества, необходимые для государственного человека».