– Извини. Это просто… – Он хочет пробить стену кулаком. Но вместо этого пытается унять ярость, клокочущую в сердце. – Как ты пережила все это? Как ты…

– Я не уверена, что пережила. Просто перешла в режим выживания. Я больше ничего не хотела, только чтобы Жозефина была в безопасности. – Она замолкает, морщит лоб. – У меня отняли все мои мечты. – Она испускает долгий вздох. – Горизонтальный коллаборационизм. Де Голль назвал это преступлением, за которое предусмотрено наказание: indignité nationale[133]. Хотя проституток не трогали. – На губах Элиз слабая улыбка. – Те просто выполняли свою работу.

– Как и полиция, – говорит Себастьян. Ярость все еще пылает в его груди. Он сжимает руку Элиз, и острое чувство несправедливости разрывает его сердце. Была ли наказана полиция за сотрудничество с оккупантами? Конечно, нет, они же выполняли приказ. Какой у них был выбор? – Все это чудовищно неправильно. – Он поникает головой, как будто признавая свое поражение.

Он поднимает глаза.

– Лиз, у тебя был кто-то еще? – Он тотчас сожалеет о том, что спросил. Он даже не знает, откуда взялся этот вопрос. И при чем здесь это? Черт, он такой неуклюжий. Лезет не в свое дело.

– Нет, – отвечает она. – Никого.

Он хотел бы услышать другой ответ. Невыносима мысль о том, что она убила в себе женщину. Кажется неправильным, что он продолжал жить своей жизнью, даже нашел новую любовь, в то время как она коротала свой век в одиночестве.

– Я не думаю, что смогу простить мать. Или отца. – Лиз прерывает ход его мыслей, возвращая разговор к своим родителям.

В голосе Элиз слышится уныние, и он хочет подбодрить ее.

– Твоя мать пыталась защитить тебя, – повторяет он. – Ты же знаешь, что тогда творилось, сколько было всяких группировок. Она могла заключить сделку с одной из них, а потом кто-то пошел на попятную. Я не верю, что она выдала меня, потому что хотела моей смерти. – Он колеблется, прослеживая параллель между тем, что чувствовала Жозефина по отношению к своей матери, когда обнаружила, что та лгала ей всю жизнь, и тем, что Элиз чувствует теперь по отношению к собственной матери. – Иногда люди совершают неправильные поступки, руководствуясь благими намерениями. Я полагаю, твоя мать достаточно наказала себя.

– Ты думаешь, мне следует простить ее?

Глядя ей в глаза, он медленно кивает.

– Тогда и Жозефина простит меня?

– Жозефина уже простила тебя.

Лиз улыбается.

– Правда?

– Да. Все мы совершаем поступки, о которых потом сожалеем. – Он замолкает, обдумывая следующие слова. – Может, тебе пора поговорить со своей матерью, дать ей шанс объясниться? Она, должно быть, в панике и ужасно переживает за тебя.