Корнеев молчал.

Мостовой разглядывал его, как жука в коробочке.

Ну, разглядывай, разглядывай, психолог хренов.

– Понятно, – сказал Корнеев.

Мостовой потянулся со стоном, потом опять почесал яйца. Он по-прежнему даже не думал стесняться, что он в трусах, хотя Корнеев перед ним – в костюме. Бесстыжая вонючая скотина.

– Ну, тогда договорились, – сказал он. – Но только от вас еще крыша. Чтобы больше никаких наездов. Ни от кого. В принципе, крыша мне давно нужна. А ваша – лучше других.

– Это конечно, – сказал Корнеев.

Мостовой снова подошел к своему шкафчику, выпил коньяка. Его слегка развезло от выпитого, от бессонной ночи, от всей этой мельтешни, в которую наверняка превратилась его жизнь… Он словно сдулся.

Зато Корнеев сидел налитой силой.

Оставалось последнее.

– Ладно, по рукам, – пробормотал Мостовой.

– По рукам? – со странным выражением спросил Корнеев.

Раздался грохот.

Мостовой даже не успел оглянуться – страшная боль в руках, осколки бутылки под боком, взметнувшееся вверх солнце в окне.

– Вы что?! – заорал Мостовой.

– Это ты что, сучара?! Какие лекции?! Кто тебе дал полномочия?! Ты что за туфту нам предлагаешь?! Ты какое имеешь отношение к этой теории, этому Кишиневу, ты кто такой, пидор?!

И хрясь со всей силы носком ботинка. Под голые ребра.

– Ай! Вы что делаете?!

– Твоей туфте от силы двадцать лет, какой Кишинев, падла?!

– Да вы что?! Я был в Кишиневе! Я там рабо-о-отал! Я не п-п-п-понима-а-аю!