А самая глубокая из них – это незнание Эдгаром По Христа, холодное равнодушие к Нему. Это, несомненно, главный аспект феномена По, искусно вскрытый проницательной Евгенией. Впрочем, данная черта нисколько не препятствует, в ее глазах, его «праведности» и пророческой одаренности. «Эфирородность» в ее рассуждениях оборачивается неким роком, оккультной запрограммированностью. «Поэт минует Христа, сошедшего на землю, останавливаясь на Его прохождении через эфир», поскольку знает лишь «небо эфира» (будучи чужд «благодати земли»), что все же гарантирует его «духовное спасение» (с. 737). Заметим, что именно указание на близящийся приход в мир Христа в эфирном теле – кульминация христологии Штейнера, на которую в «Эдгаре По» мы имеем, быть может, прозрачную аллюзию. Е. Герцык, рассуждающая о «духовном спасении» «эфирородной» личности, кажется, полагает, что спасение уже обеспегено духовностью, – причем неважно, какого она качества. У По «вся природа воспринимается через эфир», «Дух радужно сквозит в эфире» и т. д. (с. 737). Но своей «эфирородностью» поэт обречен на односторонний эстетизм, ибо красота для него – «единственная реальность» (с. 739). Сверх того, Евгения «вчувствует» в судьбу По собственную обреченность, когда, заметив, что его супруга носила имя Virgo, заявляет: «Безбрачие и вечное невестинство – вот печать эфира» (с. 739). Все это вещи роковые, и ответственность за отказ от соучастия в Христовой жертве, за игнорирование романтическим «гностиком» церковной тайны исследовательницей с По целиком снята: «Глубина завета, брака между Духом и Землею, глубина евхаристическая закрыта для человека, погруженного в эфир» (с. 739). Евгения не столько держится позиции Церкви, сколько опирается на ницшеанский, в интерпретации Иванова, тезис о «верности земле». Христианство для автора трактата «Эдгар По», противопоставленное ею «эфирной» духовности поэта, – это все то же пост-ницшевское христианство с его пафосом «тайн» пола, «святой плоти», «благодати земли» (с. 737) и т. д. И когда в «Заключении» к трактату (с. 794–795) приводится толкование Иванова (без ссылки на источник) евангельского эпизода с женой-грешницей[1049], – толкование, которым человек фатально замыкается в рамках своей земной судьбы, лишившись дара свободы, – Евгения тем самым недвусмысленно указывает на источник своей языческой веры в рок, стоящей за ее рассуждениями об «эфирородности» демонического поэта.

Мысль автора трактата об Эдгаре По движется, подобно ткацкому челноку, между двумя пределами – личностью писателя и его поэтикой. Произведения суть явления, символы личности; личность же эта, с ее «последними» и «предпоследними» тайнами, определяет сюжет, художественную деталь, – все особенности образного мира и текстов произведений. Сквозь поэтику исследовательница распознает личность автора, все углубляющееся знание которой раскрывает все новые аспекты художественного стиля: здесь бесконечный, в принципе, ход литературоведческого анализа, классический «герменевтический круг». Так, ряд художественных и жизненно-поведенческих деталей у Е. Герцык указывают на «эфирородность» натуры По; но именно эта «эфирородность» (вместе с незнанием Христа и боговоплощения) приводит к тому, что в его творчестве звучит «единственно тема смерти, погребения»[1050]. Казалось бы, здесь парадокс: необычайно духовного, чуткого к «эфирной» красоте поэта мучительно занимает безобразие смерти – влекут сюжеты, связанные со смертельной болезнью, разложением трупов, погребением заживо и т. п. Вроде бы сила духа способна поднять человека над страждущей и преходящей плотью, – но в творчестве По ужас смерти перекрывает все прочие интересы. И здесь Евгения смотрит в корень, когда возводит именно к отречению Э. По от Христа его экзистенциальную погруженность в стихию разложения равно тела и души. Односторонний спиритуализм влечет на земле к гибели, а «духовность без Христа демонична» (с. 700). «Эфирородному» на земле делать нечего, для него реален единственный «путь земной гибели, высвобождающей дух» (с. 702). К этой-то развязке и движутся большинство страшных сюжетов произведений По.