— Леонтина? Ты уже вернулась?

— Мама, это я, Анна.

Свекровь резко повернулась и, сбрасывая на пол одеяла, села на кровати.

— Ты здесь? С Адамом?

— Нет, он в госпитале. Я пришла вас проведать.

Пани Рената, как и пани Амброс, дала волю долго сдерживаемому гневу:

— Нечего сказать — вовремя! В квартире ни одного целого стекла, в гостиной — неразорвавшийся снаряд, а я… Столько дней одна, совершенно одна. Все меня бросили, пришлось самой защищать квартиру. Подумайте: реквизиция! Столько пустых комнат… Вошли, силой заняли все. Я плакала, просила. Разрешили мне остаться в этой клетушке и пользоваться черным ходом. Все остальное — только для них.

— Кто они, мама?

— Откуда я знаю? Очевидно, какой-то штаб. Во всяком случае, важные персоны. Леонтина говорит, оба дома украшены их флагами… Подумай, миллионный город, а они приехали именно сюда, на угол Познаньской и Хожей.

Анна вдруг вспомнила день, когда она стояла в воротах возле дымящегося котла с супом, а какой-то странный офицер в парадном мундире крутился около дома и заглядывал во двор. Спрашивал, прочные ли в доме своды. Что, если он присмотрел эти два дома и их судьба была решена уже тогда, за две недели до капитуляции?

— Мама, — спросила Анна, — где костюмы отца и Адама?

Пани Рената нахмурилась.

— Костюмы? Зачем они тебе?

— Мужчинам нужно снять мундиры. Павлу, Адаму и… Дунину.

— Не знаю никакого Дунина. А костюмы твоего мужа мы перевесили в стенной шкаф в коридоре, напротив моей двери. Только не забирай всего, что там найдешь. Отец должен не сегодня завтра вернуться.

— Будем надеяться. А мои платья? Там, где были? Или немцы их оттуда выбросили?

— Они не трогают дамских тряпок. По крайней мере пока.

— Пойдем, — Анна потянула за собой Новицкую, — возьмем и себе что-нибудь из теплых вещей.

— Не советую туда идти, — встревожилась пани Рената. — Входную дверь они не разрешили запирать, и когда вернутся, неизвестно. Во всяком случае, сначала зайдите на кухню и измажьте лица сажей. И волосы взлохматьте.

— Зачем?