Моя мать, которая не проявила ни капли эмоций с того дня, как оторвала меня от тела отца, разразилась рыданиями посреди нашей кухни.

– Ты думаешь, я забыла его? – почти кричит она.

Я чувствую себя потерянной, неподготовленной. Как будто мамин срыв – это работа, для которой я не подхожу. Не говоря ни слова, она направляется к лестнице. Повинуясь инстинкту, я хватаю Эшли за запястье и следую за ней. Мы поднимаемся по две ступеньки зараз и достигаем второго этажа, где видим маму, спешащую в направлении комнаты с трофеями моего отца.

То есть в свой кабинет.

Она вонзает ключ в дверь, которую держала запертой с тех пор, как папа совершил непоправимый поступок. Мы с Эш всегда полагали, что она просто не хочет, чтобы мы совали нос в ее дела.

– Думаешь, мне все равно? – всхлипывает мама, возясь с замком. Затем она толкает дверь, входит и жестом приглашает нас сделать то же самое. Едва я переступаю порог ее кабинета, как мое сердце превращается в кучку пыли. Мама не произносит ни звука, просто показывает на стены, потолки и мебель.

Каждый квадратный дюйм стен и потолка увешан фотографиями его и нас до аварии.

Каждый. Квадратный. Дюйм.

Одни из них – полароидные снимки, другие – проявленные фотографии, и все они рассказывают историю. Первая фотография, которую я заметила, была сделана в день моего рождения. У мамы начались схватки во время одной из самых важных папиных гонок. Он примчался в больницу так быстро, как только смог, но все равно опоздал.

Я уже была здесь. Он, все еще в гоночном костюме, стоит у маминой больничной койки и показывает большой палец вверх. Она, держа меня на руках, выглядит измученной.

Счастливой.

Следующая фотография сделана в тот день, когда папа взял нас с Эшли на рыбалку, мне было семь. Все выходные не было рыбы, а Эшли упала в воду, пытаясь поймать бабочку. О, и меня столько раз жалили пчелы, что я не могла пошевелиться без слез целую неделю. Помню, он настоял на том, чтобы мы сфотографировали единственную рыбу, которую поймали перед отъездом. Она была маленькой.

И в итоге мы отпустили ее сразу после того, как сфотографировались.

На снимке Эшли промокла с ног до головы, я выгляжу как клубничное поле благодаря рою разъяренных пчел, а папа держит крошечную рыбку в воздухе.

Худшая поездка всех времен, верно?

И все же… это мое самое любимое воспоминание о нем.