Я смеюсь над тем, как нелепо это звучит, когда произносится вслух.

– Похоже на то.

– Господи, Ви. Почему мы никогда так не разговаривали? – она выдыхает и берет меня за руку.

– Ты имеешь в виду тогда, когда ты не на какой-нибудь фотосессии? Или на раннем уроке? Или не целуешься с баскетболистами в ванной? Понятия не имею почему, – поддразниваю я, и сестра усмехается.

– Давай пообещаем, что больше никогда не будем отдаляться друг от друга, хорошо? – Она протягивает мне мизинец, потому что все знают, что обещание недействительно, если оно не включает клятву на мизинчиках.

Радость переполняет меня, я киваю и переплетаю свой мизинец с ее.

– Хорошо.

– Где вас черти носили? – кричит мама, когда мы вваливаемся в дом двадцать минут спустя. Мы увлеклись разговором о папе и маминой избирательной амнезии. Она сидит у кухонного острова в темноте, ее суровые черты омрачены беспокойством и недосыпом.

Я почти не вижу ее, поскольку единственным источником света в комнате служит кухонная вытяжка. Мама спрыгивает с вращающегося табурета прежде, чем я успеваю моргнуть, и направляется к нам. На ней черная атласная ночная рубашка, ее короткие волосы выглядят менее аккуратно, чем обычно.

– Гуляли, – говорит Эшли, не задумываясь о своем выживании.

Смело.

Глупо, но смело.

– Что, черт возьми, ты ей сказала? – мама поворачивается ко мне. – Как ты убедила свою сестру солгать и пойти на эту преступную вечеринку?

– Она ничего не заставляла меня делать, мам, – перебивает Эшли. – Я сама пошла.

Взгляд мамы мечется между Эшли и мной, будто она ждет, что кто-то из нас скажет «Шутка».

– Но… Эшли, милая, почему ты хочешь…