Тревожный разворот очень правильного и очень непривычного лица Лиз вспыхивает, исчезает, появляется снова в мелькающем предвечернем свете. Но я все еще не понимаю, в чем дело. Сумеречное состояние души, овладевшее мной, понемногу сменяется темнотой. Душа моя кажется сейчас чем-то вроде мятущегося куста, разросшегося и выпустившего во все стороны свои дрожащие чернильные тени. В глубине гуляет шепелявый ветер, швыряет целлофановый мусор, гнет к земле тяжелые оснеженные ветки. С трудом продираюсь между ними. Больно царапают ноги колючки. Едкая влага наворачивается на глаза. Будто здесь распылили слабый раствор слезоточивого газа. По кусту бежит приглушенный шепот, прячется в листьях. Я слышу смеющийся голос Лиз, но рассмотреть среди веток никак не удается. Совсем рядом голос брата. Разъедающее чувство тревоги, ощущение надвигающейся беды все усиливается.

Огромный шар солнца с беззвучным шипеньем опускается в воду. И, словно подчиняясь незыблемому закону Архимеда, река наполняется вытесненным из глубины подрагивающим блеском. В этот момент моя заблудившаяся было тарантайка вдруг сама собой останавливается у знакомого ресторана недалеко от гостиницы, где живет Спринтер. Она судорожно икает, бессильно трясется и наконец испускает дух.

Спринтер, поигрывая, будто пробует на прочность пол, идет к столику, где мы всего несколько дней назад сидели втроем с Люси. Второй акт в тех же декорациях. Действие движется к финалу. Галантно пододвигает Лиз стул. Уверенные движения человека, уже привыкшего к деньгам и живущего теперь в полном согласии с самим собой. Или по крайней мере пытающегося убедить в этом себя и всех окружающих. Что-то бархатно-мягкое в каждом из переливающихся друг в друга жестов.

Заказывает шампанское и устрицы. Малый джентльменский набор. Это мне нравится все меньше и меньше. Братец явно разыгрывает новую и очень подозрительную партию. Надо быть настороже. Слишком уж он любит выигрывать. Стиль у него – что в шахматах, что в бизнесе или в отношениях с женщинами – всегда бескомпромиссный. Не успокоится, пока не доведет до победного конца. Чтобы все видели.

Официант зажигает свечку у нас на столике. Бледный язычок пламени осторожно лижет воздух над скатертью. За окном темные крыши на другом берегу понемногу выталкивают в ночное небо Бостона на всеобщее обозрение сверкающий двурогий месяц. Горизонтальная полоска маслянистой мглы вдоль противоположного берега расцарапана красными следами машин.

Спринтер тактично, с легкой иронией по отношению к самому себе и к собственному благородству рассказывает о двух благотворительных проектах – один в России, другой в Израиле, – которые поддерживает его фонд. Помощь бывшим советским политзаключенным, о них все теперь забыли. Мы все, и в России, и в Америке, обязаны этим старым больным людям. Он лично перед ними глубоко преклоняется. Говорит о полной нищете, в которой они живут. Голос наполнен болью и состраданием. Еще немного – и в глазах появятся слезы.