Если бы мне надо было заплакать, чтобы спасти свою жизнь, я бы все равно, наверное, не смог бы. А Спринтеру это не трудно… Я, конечно, понимаю, как это сделано. Мужское обаяние внезапно разбогатевшего артиста уже включено на полную мощность. А лицо при этом простодушное и торжественное, как обычно, когда фокус устроить собирается. Но братец переигрывает. Еще немного – и начнет говорить о себе во множественном числе… Моими дружками, мотавшими сроки по мордовским лагерям или сидевшими по дурдомам, насколько я знаю, он никогда в свои советские годы не восхищался. И никогда им не помогал. А теперь это благодарное восхищение стало чем-то вроде мягкого неназойливого света, выгодно подчеркивающего то, что хотят увидеть… На Лиз, похоже, действует… Но ведь он для них много сейчас делает. А я?

Как это удалось Спринтеру создать свои бизнесы и фонды за короткое время, что у него появились деньги? Привирает, наверное. Хотя энергии ему, конечно, не занимать… Я вспоминаю кота Ваську у нас на Чайковского. Стоило ему увидеть кошку, он распушивал всю свою шерсть и поднимал хвост. Спина выгибалась, круглые зеленые глаза, в которых появлялись вертикальные черные полосы, готовы были выскочить из орбит. Он начинал воинственно и надрывно мяукать. Наверное, чтобы казаться больше, сильнее.

Ресторан освещен гораздо лучше, чем багажное отделение бостонского аэропорта, и Лиз предстает теперь в совсем ином свете. Сильно изменилась она за прошедший месяц. Та Лиз была не похожа ни на кого. Эта напоминает сразу всех. И собственного лица у нее теперь нет. Чтобы каждый мог найти в нем то, что хочет? Но показывать нельзя, и стараюсь не доводить своих мыслей до конца, чтобы не смогла их прочесть. Читать мои мысли не так уж трудно.

Новая Лиз, запрокинув голову, внимательно слушает Спринтера. Или делает вид, что внимательно слушает, а на самом деле просто выжидает, что должно случиться. Иногда, не меняя выражения, вставляет быстрые, настороженные реплики, мало относящиеся к разговору, – интонационная пустота делает их еще более бессмысленными, – и нервно хихикает…

Она, разумеется, видит, как я рассматриваю ее – тщательно, миллиметр за миллиметром сравниваю с хранящимся в памяти подлинником, – но демонстративно не замечает этого. Тень ее руки касается бокала, но сама рука, немного помедлив, возвращается на место… Несмотря на властный изгиб рта, что-то кукольное, оловянное появилось в ней. С такими же ничего не выражающими лицами, вытянувшись и задрав подбородки, вчера в программе новостей стояли часовые по обеим сторонам позолоченной двери, когда в кремлевский зал входил слегка пьяный президент всея Руси.