А Спринтер уже сменил мелодию и теперь поет о возникших в Питере за последнее время галереях и театрах, о постсоветском авангарде.
– Вы обязательно должны приехать! Я бы показал вам город, как никто другой.
Он выглядел бы гораздо умнее, если бы не боялся казаться скучным. Но, если сказать об этом, ни за что не поверит.
– Вообще-то, мне нравится тут, – Спринтер так, чтобы не заметила Лиз, подмигивает брату. – Когда был в Бостоне в прошлый раз, заходил сюда вместе с моей приятельницей. Брат ее знает.
– Похоже, ты не слишком скучал, пока меня в Бостоне не было. – Прижатый к разбухшим губам пустой бокал выгибает, растягивает к ушам незнакомое лицо Лиз.
36. Белый танец. Удары сыплются один за одним
36. Белый танец. Удары сыплются один за одним
Рисунок мелодии, соединяющей инструменты на помосте, понемногу меняется. Становится все более грустным, все более обреченным.
Мысли возвращаются от Лиз обратно ко мне… Я знал, что это должно было произойти. Как в воду глядел. В черную воду Чарльз-Ривер… Было лишь вопросом времени. Вопросом, на который я уже давно получил ответ… Наверное, потерял ее еще до того, как она так неожиданно и так глупо помолодела… Потерял и делал вид, что ничего не произошло. Решил, что лучше не быть до конца откровенным с самим собой… Да и как можно потерять то, что тебе не принадлежит?.. Должно быть, сам себе противоречу… Не могу понять, за что она на меня так злится? Не захотел оценить муки омоложения, которые так смело на себя приняла?.. А, не все ли равно… Омоложенный, усредненный образ стал не причиной, но поводом. Хоть и очень серьезным, но только поводом. Причина пряталась где-то в прошлом… В глубине своей поумневшей души я уже давно был готов к этому. Мы всегда плохо подходили друг к другу, а теперь вот и отходим друг от друга плохо… Она придуманная, и это я сам ее создал. Кроме того, что захотел увидеть, не увидел ровно ничего… Нет у меня теперь той Лиз, что месяц назад уехала в Вашингтон, и этой, которая вернулась, тоже нет.
Те, у кого нет воображения, не влюбляются… А у меня… Я же знал, что она умеет врать. Но теперь она врала по-крупному, врала всем своим обликом. Тем, с чего у нас начиналось… Но не только одной внешностью, чем-то еще. Чего пока не понимаю… Все, что я видел и слышал, лишь маленькая часть происходившего на самом деле… И я был один. Все полгода суда и Лиз. Просто на время перестал помнить об этом. Ну и получил…
Эти тяжело ворочающиеся в голове размышления – вроде тестов Роршаха. Все зависит от того, как себе объясняешь. Если и удалось что-нибудь понять, то о самом себе. К Лиз, непрерывно меняющейся – к той, которая на самом деле, за всеми косметическими преображениями, – это, наверное, никакого отношения не имеет. Нельзя превращать другого человека в кусок стекла, в зеркало только для того, чтобы рассматривать себя…