Поэтому неудивительно, наверное, что Россия начинала введение парламентской процедуры без права обсуждения действий председателя и права подачи апелляций на них, но постепенно двигалась, как и другие парламенты, в этом направлении. Даже в германском рейхстаге того времени уже было разрешено обжалование действий председателя перед всем собранием, но, правда, на следующий день (для остужения эмоций?). Такая апелляция не предполагала обсуждение, а сразу ставилась на голосование[220]. Конечно, особое право на безапелляционность суждений председатель в Думе России сохранял, только если он не высказывался по существу обсуждаемого вопроса, ограничиваясь вопросами порядка и процедуры. Если он сам хотел выступить в прениях, то председатель приравнивался к простому члену Думы; тогда ему надо было записаться в оные в порядке очереди и на время своего выступления передать председательство кому-то другому [Наказ 1915: § 148].

Это правило выглядит немного странно на фоне выверенной англо-американской парламентской процедуры. Так, Джефферсон указывает, что в английском парламенте спикер всегда говорит вне очереди, если выступает на тему matters of order, дел, связанных с порядком, и «ему запрещено говорить на любую другую тему». Однако если палата пожелает затребовать его знание о некоторых фактах, matters of fact, то его могут пригласить выступить и на эту тему [Jefferson 1813: 46]. В России выступающий председатель собрания – наоборот, не редкость; более того, он и по собственной инициативе может получить право говорить по существу вопроса, то есть участвовать в прениях, а не просто вызывается парламентом, чтобы поделиться своими познаниями на определенную парламентом тему, когда его попросят.

Не в этом ли секрет особой специфики российского парламентаризма, не оставившего за собой стабильного наследия после попытки укоренить новые практики обсуждения в 1906 году? Действительно, председатель, который имеет мнение по сущностным вопросам, озвучивает их иногда первым в череде тех, кто их обсуждает, и первым же тянет руку при голосовании – не в этом ли заключается основная дисфункция советских и постсоветских собраний? Возможно, будущий СССР начался, когда председатель групповой дискуссии стал не только модерировать прения, как это делал, скажем, Муромцев, но и участвовать в прениях, как это делал, например, Плеханов на знаменитом II съезде РСДРП в 1903 году.

Саврасов пишет про доводку и обкатку правил дисциплинированной парламентской дискуссии в ходе работы над Наказом в Третьей и Четвертой Думах: «Многие правовые нормы Наказа, первоначально представлявшие собой заимствования из иностранных регламентов, в ходе их применения постепенно становились своими, привычными, обретая, образно говоря, российскую прописку» [Саврасов 2010: 268]. Но стали ли они частью российской реальности? С одной стороны, большевики тоже знали и использовали эти правила. С другой – они не собирались использовать все из них. И, конечно же, важна не только культура или интенции большевиков, но и обыденные практики ведения собраний дореволюционной, а потом и постреволюционной России, в контексте которых большевистские дискуссионные практики тоже получили «российскую прописку». Посмотрим, что из этого получилось.