Если мы посмотрим на порядок ведения дискуссий, принятый Второй Думой по проекту Муромцева – Острогорского, то мы увидим многие из этих правил. Российские депутаты говорят только с разрешения председательствующего и только по предварительной письменной записи (§ 97–98). Как утверждает объяснительная записка в «Материалах по составлению Наказа» 1907 года, это нужно «для контроля публичности». Вводится чередование выступлений «за» и «против» (§ 98) и не допускается больше 2 выступлений одного депутата по одному вопросу (§ 100; комментарий в «Материалах по составлению Наказа» 1907 года добавляет: это делается как во французском парламенте и австрийском рейхсрате) [Материалы 1907: 66][211]. Вне очереди могут выступать докладчики от комиссий, авторы законодательных предложений и министры. Есть три типа замечаний, которые допускаются от каждого депутата вне очереди. Это замечания о нарушении правил Наказа, предложения «касательно направления обсуждаемого дела» и объяснения личного характера (§§ 104–106). По всем этим выступлениям не допускаются прения, и каждое заявление жестко ограничивается пятью минутами (§ 107). Членам Думы запрещено обращаться друг к другу напрямую (§ 112), высказывать суждения относительно действий председательствующего (§ 113), оскорблять Думу своими резкими выражениями или неподчинением председательствующему. Если таковое все же происходит, председатель Думы может предложить Думе проголосовать и удалить неподчиняющегося или нарушающего порядок на срок от 1 до 15 дней. Если шум не прекращается, то «председатель покидает свое место, чем заседание почитается прерванным на час времени»; если по его возвращении шум продолжается, то заседание объявляется им закрытым (§ 118)[212].

Что из западноевропейской парламентской процедуры не сработало на русской почве? Приват-доцент Санкт-Петербургского университета и гласный (то есть депутат) Петербургской городской думы Александр Пиленко в первом выпуске своей известной книги сразу же подчеркнул личностный характер думского общения: «…прием называния по избирательному округу – соответственно английскому обычаю – не привился у нас», потому депутата называли по имени – и как «Максим Максимович», и как «Максим Максимович Ковалевский», и как «многоуважаемый профессор Максим Максимович Ковалевский» [Пиленко 1907 (вып. 1): 84]. Такой характер упоминания мог легко привести к «переходу на личности»; неудивительно, что второй выпуск той же книги указывал в стенографических отчетах первой и второй Думы на многие примеры оскорбления личности, что вело к «весьма тягостным препирательствам». Примером же несдержанной и излишне резкой речи по отношению к целой группе депутатов Пиленко приводил следующие высказывания Шульгина: «…для чего, за какие грехи тяжкие заставляют нас, русских граждан, лояльных своему царю, сидеть вместе с вот этой [жест влево] компанией?» Ответ председательствующего последовал незамедлительно: «Призываю вас к порядку» [Пиленко 1908 (вып. 2): 69]. Правые вообще были особенно несдержанны на язык, и депутата Пуришкевича удаляли из зала несколько раз, даже за оскорбление председателей Думы Головина и Родзянко. А. И. Гучков вспоминал, как во время одного из заседаний Думы к нему подошел Пуришкевич и сказал, что сейчас «обложит» выступающего Милюкова по полной программе. Гучков дал ему ясно понять, что как председательствующий он его удалит с заседаний на 10 дней, и это охладило пыл Пуришкевича. Но хороши бывали все: даже кадет Маклаков, столько сделавший для разработки и принятия Наказа Госдумы, не сдержался на заседании 17 февраля 1917 года: его удалили из зала за именование государственных чиновников «подлецами» [Кирьянов, Лукьянов 1995: 122].