Алешка не на шутку встревожился:

— Што?.. Не перевели?!

— Куда? — не понял Васька.

— Из десятого?..

— Перевели. Война началась.

— Какая война?

— Настоящая, какая… Гитлер напал.

У Алешки расширились глаза, он выпустил на землю голубку, отер руки.

— Што ж теперь будет?

— Раздолбим фашистов — вот што будет! — сказал Васька уверенно и вошел в дом.

Прошел по комнатам — пусто, мать на работе, делать нечего — не с кем посоветоваться, поговорить. Вышел, огородной тропкой направился в Карпов двор — может, Никита дома.

Заглянул к ним в сени, увидел через открытые двери: сидят в чулане тетка Ульяна, Клавка и Петро — перебирают сухари, сортируют: хорошие бросают в плетеную корзину, плесневелые — в ведро. Увидев Ваську, Ульяна приподнялась, почему-то застеснялась своего занятия, улыбнулась, заговорила небрежно:

— Вот перебрать решили… Цвесть начали, дак мы цвелые поросенку откидываем. — И засмеялась, вспомнив что-то. — Вот грехи! Помнишь, как вы с Микитой перекувырнули вон тот чувал? Не было счастья, так несчастье помогло, теперь с тех пор наука: оказывается, их время от времени надо перебирать, просушивать. Какие дужа подпортились — выбрасывать, штоб здоровых не заражали…

— Никита дома? — спросил Васька.

— Нема. Его ж уже две недели нема — на практике в Красноармейском. На шахте. А ты разве не знал? На што тебе Микита?

— Война началась, — сказал Васька.

— Война?

— Да…

— Вот она… Значит, все-таки… А думали, ишо поживем… — Она оглянулась на ребят. — Ой, ой!.. Это дужа поганое известие… Война, а моих мужиков нема дома. Старого давно угнали в командировку — кудась под Ростов новую линию прокладывать, а Микита в Красноармейском… Ой, ой… Клав, Петро, кончайте это дело, ссыпайте все в чувал, теперь, похоже, они все подберутся — и цвелые, и всякие.

Заохала Ульяна, заметалась — как быть, как «позвестить» мужикам.