— Сидоров!

— Есть!

— Становись.

«Уж на «с» вызывает… Сейчас Жека назовет, а его нет… Крикну за него «есть», а он потом прибежит и станет в строй», — решает Гурин и ждет, когда назовут Жекину фамилию. А ее не назвали, вслед за Сидоровым пошел Толмачев. «Пропустил…» — подумал Гурин.

— Яковлев!

— Есть.

— Становись. Все? Кого пропустил?

Гурин вышел из строя, подошел к капитану, сказал ему тихо:

— Товарищ капитан, Сорокин опаздывает… И вы его пропустили.

— Ты о Сорокине печешься? Эх, Гурин, Гурин… Сорокин уже давно на печке сидит. Тут приходила его мать, принесла кучу справок… Больной твой Сорокин, и никуда он, оказывается, не годится. Понял?

Повесил Гурин голову и поплелся на свое место. Капитан передал список лейтенанту, тот свернул его вдвое, вложил в полевую сумку, скомандовал:

— Р-равняйсь!.. Смирно! Напра-во! Шагом марш!

Затопала нестройно колонна, тронулась не в ногу, Гурин ткнулся носом в спину впереди идущему, затоптался на месте.

— Запевай!

Кто-то хрипло затянул:

Колонна вывернула из военкоматовского переулка, свернула на шоссе центральной улицы. Гурин шел, опустив голову, думал о Сорокине. Как же он подвел его!.. Оставил одного… Друг называется… Гурина охватило удручающее чувство одиночества.

— Вася, Вася!.. — услышал он материн голос.

Оглянулся и не сразу увидел в толпе провожающих своих родичей: все идут плотной массой по обочине — провожают новобранцев, — машут руками, плачут, кричат что-то напоследок. Гурин поднял руку:

— До свидания!.. — И дал им отмашку: мол, возвращайтесь домой. На душе у него было тоскливо, одиноко, и он снова невольно опустил голову.

Уже у самого переезда кто-то дернул Гурина за рукав, от неожиданности он даже вздрогнул. Посмотрел — Алешка.