Партизан И. З. Плеханов вспоминал, что прапорщик Макаров (сексот?) передал в Рождественский исполком сведения о якобы подготовке восстания бывшими белыми офицерами и дружинниками: «В 10 часов вечера сделали налет на Рождественку. Было нас человек 50–60. Окружили нардом, где шел спектакль… арестовали кого надо, посадили. Пятьдесят пять человек их было, было человек пять женщин. [Мы] собрались на заседание и решили терроризировать белых. Выводили, связывали по пять человек. Везли на Кошкину гору и расстреливали. Всех 55 человек покончили. Помню женщину-врача, очень спокойно отнеслась к [своему] расстрелу. В Шеломках человек 15–16 кончили таким же манером»[2742]. По явно заниженным данным суда, в ночь на 7 ноября в Рождественском было вырезано 42 человека, в том числе учительница, священник, счетовод, заведующий внешкольным подотделом… На скамье подсудимых оказалось 128 человек – практически вся местная партячейка. Неудивительно, что власти не рискнули судить по-настоящему такое количество своих сторонников и постановили всех убийц оправдать, поскольку те столкнулись-де с заговором и действовали с точки зрения самообороны[2743].

Из партизан составлялись карательные отряды, всегда готовые наводить «революционный порядок». В декабре 1920 года отряд бывшего партизанского командира И. П. Полстина вышел из Славгорода на подавление восстания крестьян в селе Петуховка, и за расправу с представителями советской власти один из вожаков отряда (Михей Зинченко) самосудно расстрелял арестованных «кулаков»[2744].

В течение большей части того года у Сиббюро ЦК не было никаких сил контролировать формирующийся низовой аппарат; кадры коммунистов для громадной территории оно могло черпать лишь почти исключительно из армии. Член Сибревкома М. И. Фрумкин 27 декабря 1919 года писал А. Д. Цюрупе, что Секретариат ЦК партии не помогает с кадрами: «Политических работников вообще нет. Николай Николаевич [Крестинский] посылает нам „штрафованных“, которых мы должны, по-видимому, исправлять»[2745]. (Население это чувствовало остро. В сводке новониколаевской военной цензуры сохранилась такая цитата из письма начала 20‐х годов: «Массовые аресты, полное игнорирование личности, развал в работе, а работники на верхах все хлестаковцы с примесью Ваньки Каина»[2746].)

Секретарь Сиббюро В. Н. Яковлева тоже была откровенна: «Райкомы, комячейки предоставлены самим себе, живут своей собственной жизнью. Стихийно ростут (так! – А. Т.) ячейки и в деревне. Проезд советского работника, инструктора или члена ревкома, проведенный им митинг рождают ячейку сочувствующих. И она живет сама по себе, так, как она понимает. Высшие партийные организации неделями, месяцами не проверяют ее работы и ее состава… Так до апреля 1920 года партия ведет советскую лишь работу, а не партийную. Она строит соввласть». С апреля Яковлева фиксирует еще один четырехмесячный период, когда идет размежевание партийной и советской работы. Но на местах по-прежнему полное отсутствие партаппарата – только секретари и иногда делопроизводители. Большинство ячеек до осени остаются непроверенными. Лишь во второй половине года большинство губкомов создают работоспособные аппараты[2747]. В условиях Сибири и Дальнего Востока контроль за ячейками и в ходе последующих лет оставался преимущественно формальным.