Постоянно убивали, как и в годы партизанщины, представителей духовенства. Так, в 1923 году в селе Спасском Никольско-Уссурийского уезда большевики привязали местного священника к кровати и ножом сдирали с него кожу, пока не замучили до смерти, при этом жену и детей мученика заперли в соседней комнате. В том же уезде в селе Зеньковка в феврале 1924 года из засады был застрелен священник Вячеслав Лашков[2934].

В Чите в 1924 году был отмечен расстрел милицией примерно 15 сифилитиков из криминальной среды, которых совместным тайным решением высших партийно-чекистских кругов Забайкалья было решено ликвидировать как неизлечимых во всех смыслах. Дело всплыло из‐за ошибочного расстрела здоровой женщины, однако закончилось умеренными наказаниями для всех организаторов расправы[2935]. В ноябре 1925 года руководивший аппаратом контрразведки Приморского губотдела ОГПУ Н. М. Шнеерсон отправил начальнику 53‐го погранотряда П. С. Панову записку: «Посылаю тебе мышьяк 25 грам[мов]. Им можно отравить 100–150 человек. Исходя из этого, ты можешь соразмерить, сколько нужно на каждого человека. На глаз нужно маленькую щепоточку»[2936]. В конце того же года читинский коммунист жаловался М. И. Калинину на бессудные убийства и неправосудные приговоры, называя имена и жертв, и виновников – областных руководителей угрозыска, суда, прокуратуры, контрольной комиссии и рабоче-крестьянской инспекции[2937].

Партизанщина долго сохраняла свое влияние на партийную часть дальневосточного села. Секретарь Борзянского укома ВКП(б) А. Л. Зызо в конце 1926 года Далькрайкомом ВКП(б) был снят с работы за «неправильную директиву» бывшему уполномоченному ГПУ Борзянского уезда Анисимову о прекращении дела секретаря Борзянской ячейки ВКП(б) Литвинцева, «по обвинению его и членов Быркинской ячейки в убийстве бывшего офицера войск атамана Семёнова, добровольно прибывшего из‐за границы, некоего Степанова». В 1929–1930 годах Зызо, добившись снятия взыскания, трудился заведующим отделами Далькрайкома ВКП(б)[2938]. Замначальника Владивостокского окротдела ОГПУ П. А. Коркин в 1928 году сообщал, что в деревне Фроловке Сучанского района «ячейка ВКП, видя растущее влияние попа, решила убить последнего, что и намеревалась провести в жизнь в первый день пасхи стрельбой в окна по попу. Итоги – на селе увеличился [религиозный] фанатизм, пал авторитет ячейки»[2939].

Пока нет возможности сколько-нибудь точно оценить демографический ущерб от действий красных бандитов, но это может быть до 10 тыс. убитых и замученных. Несомненно и то, что среди многих тысяч уголовных убийств 20‐х годов по Сибири и Дальнему Востоку, совершенных в основном в пьяном угаре, был известный процент и краснобандитских преступлений, замешенных на давней вражде. Впрочем, и сами бывшие красные бандиты не были застрахованы от расправ, замаскированных или спровоцированных повальным деревенским пьянством. Основным источником красного бандитизма в сельской местности была деятельность коммунистических ячеек, агрессивно взявших на себя функции административной власти, включая репрессивные действия. В первые пореволюционные годы это было общей тенденцией для всей страны. В начале 1924 года секретарь Одесского губкома КП(б)У М. М. Хатаевич отметил, что среди членов партии (а также самих крестьян) существует убеждение: достаточно быть всего лишь членом партячейки, чтобы проводить реквизиции, конфискации и аресты без какого-либо разрешения соответствующих властей. «Вообще трудно сказать, – добавлял Хатаевич, – где кончается партячейка и начинается трибунал, ОГПУ, милиция или земская комиссия»[2940]. Стихийный красный бандитизм, то и дело пересекавшийся с государственным террором, проявлялся долго, оставаясь значимым элементом общественно-политической жизни сибирской и дальневосточной провинции.