И все же меня греет мысль, что Андреас Беринг остается в деле и позволяет теням танцевать, а пробкам шампанского – выстреливать в потолок со столетним опозданием.

* * *

Якоб часто появляется у меня, и мы ведем с ним долгие беседы. Вот и в эту среду он приходит ближе к вечеру, когда я заканчиваю урок с моими взрослыми учениками. Они уже собирают свои пожитки, и Якоб проходит мимо их мольбертов и рассматривает результаты их сегодняшней работы. С некоторыми из учеников он вступает в разговор.

Потом я предлагаю Якобу холодного пива.

– Замечательная у тебя работа, – улыбается он.

– А ты сам когда начал играть? – спрашиваю я.

– Я еще ребенком всю дорогу колотил по молочным пакетам, настольным лампам и кастрюлям. Запирался в туалете, где часами колошматил по бачку и водопроводным трубам. Там, знаешь ли, сказочная акустика.

Я слегка ухмыляюсь. Представить Якоба мальчиком весьма нетрудно.

– В конце концов мать поняла, что с этим ничего не поделать, продала наш королевский фарфор и купила мне ударную установку. Это, как ты понимаешь, обязывает. – Якоб пробегает пальцами по клавишам в гостиной.

«Хайдеманн» нуждается в настройке. Как, впрочем, и я. Внезапно у меня возникает желание стать белыми, точно слоновая кость, клавишами, которых Якоб только что нежно касался.

– Ты всегда знала, что будешь художником? – интересуется он.

– Да, потому что всё и вся имеет цвет, – отвечаю я.

Он смотрит на меня ободряющим взглядом, и я рассказываю ему о папе и о наших походах в Государственный музей искусств. А еще – о Янлове и скандинавских колористах.

– А какой цвет у радостного ожидания? – интересуется он.

– Маково-красный.

– А у Илулиссата[183]?

– Кислотно-зеленый. Это несложный вопрос!

– Мммм… А какой цвет у меня? – Якоб улыбается несколько смущенно.

– Это… мне подумать надо, – отвечаю я, не привыкшая к тому, что кого-то занимают мои мысли.

Повисает тишина. За окном где-то лает собака.