– Ты знаешь, что самое главное в жизни? – спрашивает мать.
– Нет. – Я с интересом поднимаю на нее взгляд.
– Самое главное – не стариться лицом! – В этом мать моя не сомневается.
– Мне снова приснилось, что твой дом полон детей, – продолжает она чуть погодя. Нет, ну никак она от меня не отстанет.
Я убита тем, что она все норовит разбередить рану и намекает на мое бесплодие. И уже готова снова наорать на нее. Но в последний момент решаю сдержаться. Что делать – она просто неисправима.
Пару дней спустя я пишу портрет карликового кролика, принадлежащего племяннице Мясниковой Лили. Девочка приходит ко мне домой и садится на стул, держа кролика на коленях. Я смешиваю краски на палитре и сосредоточиваюсь. Племянница в своем платьице лососевого цвета сидит тихо, точно мышка. Но я слышу, как кто-то хихикает в саду, и, выглянув в окно, вижу ее маленьких подружек, старающихся подсмотреть, что у нас происходит.
– Можете зайти и поглядеть, – говорю я.
Девчонки толпятся вокруг меня.
– Как ты рисуешь уши?
– Как называется эта краска?
– А можно мне попробовать?
– Нет, я хочу попробовать!
И что-то такое во мне просыпается.
* * *
Становление моей школы живописи на Палермской улице происходит медленно, но в конце концов появляется группа детей, постоянно приходящих ко мне после уроков. Я приобрела десяток подержанных мольбертов и повсюду развесила объявления. И в бакалейной лавке, и в нашей старой школе. Ну и прилично закупилась у моих друзей из копенгагенской «Лавки художника».
Мясникова Лили, Анила и Йохан помогли мне перетащить пианино на первый этаж и поставить его перед камином с плиткой с журавликами, где оно изначально и располагалось. Именно здесь ему самое место. В ожидании следующей группы учеников я ставлю на проигрыватель любимые Ольгины пластинки и увеличиваю громкость. Пусть вьюнки в саду продолжают свой танец.
Спустя четверть часа в дедовых и Варенькиных больших комнатах не протолкнуться. Если раздернуть занавески, получается фантастически красивое освещение.
– По-моему, я художник. Во всяком случае, я могу съесть вот это, – говорит толстощекая восьмилетняя девочка и показывает на охру.
Кто-то плачет и бесится, потому что не может нарисовать лимон так, чтобы он походил на настоящий.