Рут долго не произносит ни слова, и я уже готова откусить себе язык, чтобы не наговорить еще больше идиотских оправданий в свой адрес.

Она смотрит на меня:

– Большинство живописцев отчаянно ищут собственный стиль и всю жизнь пытаются найти свой истинный мотив. Но я по опыту знаю, что все происходит ровно наоборот. В конечном итоге именно мотив находит живописца. Если художник вообще умеет прислушиваться и приглядываться.

Я даже не знаю, что и сказать.

– И зачастую он все время рядом с тобой, перед глазами, под рукою. Только ты не считала, что это достойно твоего внимания, – улыбается она. – Над этим ты наверняка работала много лет, хотя, может быть, стремилась к чему-то совсем иному.

Я киваю.

– Верно. Я начала с жука, голубей, кроликов и моих родных, когда мне было десять лет, ну а потом уже и остальные мотивы появились.

– Твои картины наособинку. Столько лет в искусстве царили политические манифестации и всякого рода инсталляции, и тут вдруг появляются твои странные люди и звери. А еще мне нравятся реминисценции хозяев в твоих портретах домашних животных. Трудно даже сказать, чей это на самом деле портрет, верно?

Я, слегка смутившись, смотрю на нее и не отвечаю.

– Не хочешь выставиться у меня в галерее в Гамбурге нынешней осенью? На мой взгляд, бегемот и карлик будут здорово смотреться на продольной стене.

Я все так же молчу.

– Или я уже опоздала?

Тем вечером я приглашаю Йохана в город. Как и обычно, заканчиваем мы у «Эйфеля», но путешествия во времени откладываем на потом. Ибо прямо сейчас мир сделал остановку в прекрасном месте.

Я рассказываю ему о Рут.

– Она сказала, что у меня есть чувство цвета и что оно никогда не выйдет из моды. Никогда-никогда.

Йохан ободряюще кивает.