– Мама?

Дверь приоткрылась еще на несколько сантиметров.

– Кристи-Линн?

Сперва Кристи-Линн заметила шрам – сморщенную розовую полосу от правого глаза до уголка рта, из-за которой верхняя губа растягивалась в постоянной полуулыбке. Кристи-Линн понадобилась вся сила воли, чтобы не сделать шаг назад.

– Да, мама, это я.

Дверь окончательно открылась, и Кристи-Линн окутала вонь застоявшегося табачного дыма.

– Господи, что…

– Я приехала тебя проведать.

– Зачем?

Кристи-Линн посмотрела на мать, обескураженная вопросом, но ответа у нее не было.

– Честно говоря, не знаю.

– Ты приехала из Мэна без причины?

– Я теперь живу в Вирджинии. Ты меня пустишь?

Похоже, Шарлен всерьез задумалась, но в конце концов открыла дверь и отошла в сторону. Глаза Кристи-Линн не сразу привыкли к полумраку, но постепенно она рассмотрела маленькую гостиную, еще более крошечную кухню и обеденный уголок. Старая разношерстная мебель, диван, накрытый выцветшим оранжевым покрывалом. Возле окна висел вентилятор, гоняя по тесному помещению липкий воздух.

В переполненной стеклянной пепельнице дымилась сигарета. Шарлен прошла мимо Кристи-Линн, потушила окурок, смахнула со стола пивную банку и выключила телевизор. Взгляд матери тревожно метался, словно она рассматривала обстановку глазами своей дочери, и на одно ужасное мгновение Кристи-Линн вспомнила день, когда она привела домой бедную Линду Нили.

– Я как раз сделала чай, – неловко пробормотала Шарлен. – Сейчас налью.

Кристи-Линн последовала за ней на кухню, где пахло пивом и испорченной едой. Кристи-Линн старалась не считать пустые банки из-под пива, лежащие в раковине вперемешку со вчерашней посудой. Девять банок.

– Тут не только мои, – сказала Шарлен, проследив за взглядом дочери. – Некоторые – Роджера. Я бы убралась, если бы знала, что ты приедешь.

– Прости, – извинилась Кристи-Линн, оторвав глаза от раковины, а потом от переполненного мусорного ведра в углу. – Я не нашла твоего номера.

– Ты же знаешь, я не переношу телефоны.