Вместе с тем ничего сенсационного в таком развитии событий не было. Российско-северокорейский саммит вызревал на протяжении довольно длительного времени, хотя физически вряд ли мог состояться ранее середины мая 2000 г. (в связи со сроками инаугурации российского президента). Если данный шаг, олицетворяющий активизацию политики Москвы на корейском направлении, и был для кого-то неожиданным, то только не для внимательных наблюдателей, следящих за событиями в регионе. Для того, чтобы доказать это, придется напомнить недавнюю историю.

В первой половине 1990-х гг. перед российской внешней политикой встало множество новых вызовов, на фоне которых корейская проблематика пусть и сохраняла важность, но теряла остроту. Ситуация контролируемой напряженности в Корее хотя и составляла потенциальную угрозу безопасности дальневосточным рубежам России, но не шла ни в какое сравнение с действительно насущными вызовами (от Чечни до Ирака и Югославии), при том, что ракетно-ядерная угроза со стороны КНДР многим в Москве казалась не самой опасной для судеб человечества, а в скорый коллапс КНДР верило еще меньшее число серьезных людей. Россия, вопреки распространившемуся на Западе мнению, на деле сохраняла потенциальные рычаги влияния на корейскую ситуацию (та же военная помощь), но не прибегала к ним, потому что ситуация с российской точки зрения, то есть воспринимаемая через призму российских национальных интересов, того не требовала.

Конечно, на эмоциональном уровне отстранение нашей страны от переговоров по корейской проблематике вследствие введения формулы “два плюс два” (две Кореи, США, Китай) в середине 1990-х гг. вызвало в Москве негативную реакцию, но на практике оказалось, что эти переговоры малоэффективны, и неучастие в них России хотя бы избавляет ее от досады от бесплодности усилий. Вряд ли большой потерей было и неучастие России в КЕДО (Организация развития энергетики Кореи, сооружающая в КНДР АЭС): политические цели этой организации (“вовлечение” КНДР) для России не так важны, а с экономической точки зрения КЕДО сталкивается с постоянными проблемами (нет уверенности в том, что дело не закончится полным фиаско), которые Россия помочь решить не в состоянии, а ответственность несла бы (при том, что российские реакторы для АЭС были отвергнуты КЕДО “с порога”).

Нельзя, конечно, не признать, что параллельно с ослаблением внимания к корейским делам сократились и наши возможности воздействия на ситуацию в Корее при одновременном резком возрастании здесь роли США. Если же задаться вопросом о причинах такого положения, придется признать, что возможности Москвы на Корейском полуострове существенно сократились не только из-за общего ослабления международных позиций России, но и потому, что тем внешнеполитическим капиталом, которым для нас являлись многолетние связи с Пхеньяном, Советский Союз в последний период его существования распорядился не лучшим образом.