Я пожала плечами:

– Думала, сегодня все закончится, я смирюсь со случившимся, но нет.

– Нет, – согласился Пэдди. – Я все ждал, что он вот-вот появится.

– Я тоже, – созналась я. – Постоянно думаю об этом. Все кажется, что сейчас он придет. Почему он не возвращается?

– А я читаю книгу о стадиях скорби, – сказала Джесс.

– Я тоже, – подхватила я.

– И как? Там говорится, что принятия случившегося не произойдет, пока мы не пройдем через четыре предыдущие стадии.

– А в моей говорится, что скорбь – это наша плата за любовь.

Дила похоронили рядом с Беном.

Поминок не было. Родители Дила собирались провести шиву с близкими родственниками, недельный траур. Все остальные разошлись по домам.

Мы курили на автостоянке.

Мила прильнула к Найлу, греясь о его пальто.

– Ты с нами? – спросила она меня, щурясь от холодного ветра.

Я могла бы пойти с ними. Могла бы поселиться в чистой, теплой гостевой спальне Найла. Окружить себя людьми, плотно прильнуть к ним – создать барьер. Я бы напивалась, плакала, ела пиццу, смотрела грустные фильмы и курила. И делала бы все это снова и снова. Снова, и снова, и снова. И что потом?

– Нет, я вернусь домой, – ответила я.

Все закивали, немного растерявшись.

– Люблю тебя, – сказала Джесс, обнимая меня.

– Я тоже тебя люблю. Очень, – ответила я.

Затем я повторила эти слова Миле, Пэдди, Найлу, обязательно начиная фразу с «я». Мы так часто произносили это словосочетание – «люблю тебя». Произносили так же механически, как «привет» и «пока». Но с прибавлением местоимения «я» эта словесная терция обретала теплое звучание, и я вкладывала ее в каждого из них, где она не распадется, а будет надежно храниться. И это имело важное значение.

Наконец я подошла к родителям Дила, чтобы попрощаться. Я заглянула в глаза Дэвида, точно такие же, как у Дила, и они были пусты.