Сообщение от Рича: «Думаю о тебе».

Книга Фионы твердит мне, что скорбь – это плата за любовь.

Я иду на прогулку в поисках водоема. Река Уз такая же уродливая, как и ее название.

– Почему у вас никогда не было домашних животных? – спрашиваю родителей, сидящих у телевизора. Слишком хлопотно, отвечают они.

Я лежу в постели и читаю.

Я разговариваю с ним вслух.

Входит мама и кладет руку мне на спину. Когда она уходит, я вижу, что она купила мне рождественский календарь.

* * *

В день похорон отец сел за руль: мама рядом на переднем сиденье, а я на заднем, совершенно опустошенная.

– Не забывай включать указатели поворотов, Майк! – предупредила мама.

– Ой! Прости, любимая, – торопливо ответил папа.

Генри сидел рядом с Расти, который не снимал темные очки ни на улице, ни в помещении, несмотря на сумеречный зимний день. Родители Дила в своем горе все сильнее погружались в иудаизм. Прощание с Беном проходило в маленьком молитвенном зале, но сегодня мы собрались в большой синагоге. Пахло свечным воском. Вся служба велась на иврите. В каком-то смысле это было к лучшему, легче переносить церемонию, когда не понимаешь, о чем идет речь. Я положила голову на плечо Милы (теперь она заняла место моей старейшей подруги) и под журчание незнакомой речи разглядывала витиеватые формы канделябров. По сути, все эти заведения одинаковые – синагоги, церкви, музеи: затхлый воздух и благоговейная атмосфера. Гроб Дила был сделан из необработанных досок, некрашеный, с веревочными ручками. Не хотелось смотреть на это изделие, а тем более на того, кто лежал внутри.

Кладбище находилось в нескольких минутах езды от синагоги. Мы втроем втиснулись на заднее сиденье такси – я, Джесс и Пэдди.

– Как ты? – спросил Пэдди.