Такую неопределенность (отсутствие) программы «развития» пустеющих сельских поселений Даце Дзеновска называет специфическим режимом управления подобными территориями – «планом на неизвестное будущее» («plan for unknown future»), стратегией поддержания жизни и инфраструктуры без какой-либо уверенности в ее востребованности, актуальности или вообще жизнеспособности (Dzenovska, 2020: 17–23). Дзеновска фокусируется на сельских территориях, но многие ее замечания справедливы и для «постиндустриальных» городов, сообщества которых так же воспринимают свои поселения как точки разлома, оторванности (disconnectivity), демодернизации, а собственное будущее – как ряд событий и решений, осуществляющихся где-то вовне (там же: 14)181. Драматические изменения экономического и социального положения, невозможность определять собственное будущее формируют конфигурацию «новой удаленности» поселений, которая также выступает объектом ностальгических рефлексий. Удаленность как принципиально неустойчивая, постоянно переопределяемая, зависимая от ситуативной структуры властного поля характеристика территории складывается на пересечении взглядов извне и изнутри (Harms et al., 2014; Hussain, 2015; Saxer, Anderson, 2019)182. Извне глобальные политические и экономические проекты перестройки территорий в XX веке – например, индустриальная колонизация Сибири в рамках советской модернизационной политики – приводили к созданию новых городов и рабочих поселков, которые благодаря особым режимам обеспечения и транспортной связности изнутри переживали собственное географические положение как принципиально не окраинное, не удаленное. В результате политических трансформаций конца XX в. в постсоветских условиях внезапное «возвращение» удаленности ознаменовалось коллапсом налаженных связей и стало свидетельством хрупкости тех рукотворных каналов, посредством которых физические расстояния подменялись символической близостью. Такими путями прежде всего были транспортные инфраструктуры, ассоциирующиеся с централизованным государственным контролем и требующие постоянной работы по своему поддержанию (Saxer, Anderson, 2019: 144–146).

Снижение государственной поддержки в адрес крупных инфраструктур в последнее советское и первое постсоветское десятилетия спровоцировало возращение «удаленности» (не только вынужденную изоляцию, но и коллапсы социальных инфраструктур и снабжения) во многие регионы страны. Показательным примером можно считать территории, прилежащие к одной из последних великих советских строек, Байкало-Амурской магистрали (Schweitzer, Povoroznyuk, 2019: 240–241). Политические трансформации стали вызовом не только конкретному проекту, но и всему (советскому) модернизационному мифу, и тем не менее на уровне сообществ, некогда вовлеченных в строительство, актуализировали типичный корпус нарративов о прошлом, воспроизводящих некогда усвоенную риторику гордости, энтузиазма, значимости бамовцев и БАМа для всей страны. В современных условиях востребованности этих нарративов способствует в частности сохранность материальной инфраструктуры железной дороги и связанных с ней поселений. Как отмечает Ольга Поворознюк, инфраструктура в данном случае становится для семей, связанных с БАМом, воплощением коллективной памяти, идентичности и эмоций (Поворознюк, 2020: 35–36). «Материальность» инфраструктуры способна «удерживать» переживания привязанности и гордости, формировать новых «чувствующих субъектов», разделяющих ценности и мифологию всего проекта (Schwenkel, 2013).