Материальные объекты, их пространственное расположение и заметность в окружающем ландшафте играют принципиальную роль и как триггер для актуализации ностальгической логики в целом (эмоционального переживания или нарративного воспоминания о прошлом), и как содержание конкретных ностальгических нарративов. Материальное (materialities) выступает связующим звеном между людьми и их прошлым – овеществляя, репрезентируя его, поддерживая эмоциональную связь людей с местом, актуализируя личные воспоминания или воплощая общие для всего сообщества «объекты ностальгии» (nostalgia-objects, Angé, Berliner, 2014: 8; Kim, 2016: 15). В большинстве работ, посвященных ностальгии, материальное рассматривается в связи с его значительным, но принципиально амбивалентным аффективным потенциалом: овеществленные знаки прошлого по-разному переживаются связанными с ними людьми и внешними наблюдателями. Так, руины индустриального города среди горожан способны вызывать одновременно тоску, привязанность, раздражение или боль, в то время как для туристов руины-без-людей, воплощающие и идею оставленности (abandonment) рукотворной среды, и аморфную ностальгию по индустриальной эре, стимулируют переживания безлично эстетического порядка, иронически определяемые как «ruin porn»183 (Strangleman, 2013). Аффективное измерение может в принципе рассматриваться как ядро ностальгической практики, нарратива или ностальгически освоенных материальных объектов; в этом случае ностальгия определяется не как репрезентации прошлого или индивидуальная тоска по нему, но как аффективные потоки, циркулирующие между людьми (bodies), объектами, вещами, связывающие и пронизывающие их (Kitson, McHugh, 2015: 488).

Возвращаясь к актуальности ностальгических нарративов в постиндустриальных и/или постсоциалистических городах и поселках, необходимо отметить, что одним из принципиально значимых, но нечасто выходящих на первый план героев этих текстов выступает государство, в разных своих проявлениях ответственное за благополучие в прошлом (например, государственная поддержка делала осуществимыми крупные инфраструктурные проекты, государственные компании управляли индустриальными поселениями, см. Гаврилова, 2019) и неспособное обеспечивать нормальный экономический и социальный порядок в настоящем (об идее «нормальной» государственности см., например, Greenberg, 2011). Нарративная жизнь государства, роль повседневных разговоров и конвенциональных моделей его воображения в формировании и воспроизводстве отдельных форм государственности не раз становились объектом исследования (Gupta, 1995; Aretxaga, 2003; Ssorin-Chaikov, 2003). Аффективный поворот в исследовании государства отчасти отталкивается от представления о его «нарративной природе» (согласуясь с критикой представлений об объективном существовании государства в виде отдельного от «общества», согласованного единства), но идет дальше, предлагая искать государство в чувственных, аффективных откликах, объединяющих людей и предметы и сконцентрированных (воплощенных) в них (Laszczkowski, Reeves, 2017: 1, 10). Матеуш Лащковски и Мэдлен Ривз фокусируются на изучении «affective states» (термин Анны Штолер), понимаемых как спектр аффектов, эмоций и чувств, испытываемых по отношению к государству и его агентам и способствующих возникновению, трансформации или эрозии государства. Аффект в таком случае рассматривается не как эпифеномен политического, но как его основание, структурирующее поле политического действия и конституирующее действующих субъектов (там же: 2).