- Переманишь такого, как же... - с сомнением хмыкнул Фёдоров. - Ты бы видел его глаза, когда я попа застрелил! Как у ребенка, которого любимой игрушки лишили. Он, точно говорю, сам хотел попа грохнуть!

- Это убийство было законным, а надо его подтянуть к незаконному. Авось тогда посговорчивее будет, кровью его надо связать! – резюмировал Лаптев.

- Или он тогда нас вальнёт, как свидетелей! – сквозь порывы ветра донеслись последние слова Гургена. Дальше было уже непонятно, потому что троица приятелей прошла мимо, а идти за ними следом Дима не решился.

- Так вот почему ко мне в отряде так относятся! Я убийца друга! А сейчас, похоже, я и сам на прицеле! Ай да Лаптев, ай да атаман шайки! И ведь чёрта с два кто поверит, Острога первым меня пошлёт с такой-то околесицей! - с горькой усмешкой подумал Дима и, надвинув капюшон, зашагал в противоположную от ушедших красноармейцев сторону. Срезав путь через огороды, комиссар вернулся в хату и, не разуваясь, завалился на кровать. «Что же делать, что делать?» лихорадочно думал он, но все варианты были один хуже другого.

Так и не приняв никакого решения, Дима забылся под утро тяжелым беспокойным сном, в котором ему снилась высокая уходящая за облака ель, огромный костер и худощавый смуглый старик, что рассказывал то ли сказки, то ли байки.

5

Унылое серое небо походило на золу давно сгоревшего костра и, будто бы в противовес небу, на земле белел выпавший за ночь снег. Зачерпнув его двумя горстями с края колодезного сруба, Дима с наслаждением растёр холодную белую крупу по лицу. От холода щёки стало слегка покалывать, и поддавшись какому-то мальчишескому порыву, Ребров съел остатки снега с ладоней, фыркая, как конь.

- Комиссар продотряда ест снег! - засмеялся спрыгнувший с коня у изгороди Фёдоров, - верно, совсем мы Алексеевку оголили!

- Да это я так, с детства люблю пробовать первый снег, - засмущался Дима сначала с того, что застигнут врасплох за таким несерьезным делом, а потом и от своих неуклюжих оправданий.

- Бывает, - равнодушно пожал плечами собеседник, - Гебгов, я это, с вопгосом пришёл.

«Раз начал картавить, значит волнуется. А раз волнуется, значит врёт!» - подумал Ребров, довольный своей прозорливостью и с интересом посмотрел на Николая. Тот же неожиданно стушевался под внимательным взглядом комиссара и потому продолжил говорить уже сбивчиво и глядя при этом куда-то в землю.

- Гугген с Лаптем ночью того, обоз доггузили, и уже через час он двинется в штаб, в город. Вместе с отрядом сопровождения, конечно. А мы тут вот решили съездить в Боярково. Вёрст семь будет. Наверно. Говорят, оттуда вчера ночью граф бежал, так что в его доме добра, думаю, на две жизни хватит. Но это не нам, это для нужд отгяда. Ты, Митяй, с нами поедешь или в штаб с обозом?