— Понял.

— Да не понял, а понял, эх, ты… Т-товарищ!.. Но ничего, летом двинем в Ялту, в Коктебель, как в былые времена…

И только когда Сербич уже сонно похрапывал — тогда вдруг — тоска, пустошь в душе… Плакала, ругалась по-мужски, лила в рот мадеру, закуривала сразу и папироску, и сигаретку.

Со сна кричала в ту ночь дико, ужаленно…

А Званцев подсчитывал украденные дрова, Россию любил свою Званцев, вызревающую любил — без подвига сам. И, вызванный в Петроград, уже твердо и точно рассказал, что думал.

Потом подпись свою на листе оставил: Званцев.

Как крепкую балку под гнилую осыпь обвала.

А на полустанке ведет дням счет сторож полустанковый однорукий Гнатюшка — красноармеец прежний:

— Скука тут… Уйти б куды… в партизаны… в Польшу али в Ындию! Так не, отобрал Деникин — бл…ь руку, загородил дорогу… Куды!

Не любит Гнатюшка Федюху: кулацкий сын Федюха, хотя и чином в милиции.

— Пошедши б в город, Гнатюшка, коли каммунист. Тольки я думаю, власть до себя не примет. Гладка власть стала: плечо-то заштопай! Енвалидов не примуть…

Изломалась изба перед Гнатюшкой, рванулись от сердца тугие слова.

— Бл…ь!.. Дезертир! Красноармейца обидел… К стенке!..

Наотмашь ударил милиционера под широкие мясистые скулы. Свалился Федюха, хрипел от боли, искал милицейский наган.

Не заметили мужики, как вышел Гнатюшка из избы, милицейский наган подобранный прикрыв кожушанкой. И мятелью шли Гнатюшкины мысли, тянули наган Федюхин ко рту, к виску заросшему, будто не себя убить хотел, тоску свою.

Обессилел, упал на сугроб, захлебнулся от холода…