И вот еврейская, я извиняюсь, Глиста озабоченно интересуется у русского богатыря с медвежьей бородой:

— Может, есть-таки бог, или он, по-твоему… вроде на арапа? — Доподлинно не знаю. А ежели есть он, так интерес в ём, по-моему, только для мертвых.

— Может, есть-таки бог, или он, по-твоему… вроде на арапа?

— Доподлинно не знаю. А ежели есть он, так интерес в ём, по-моему, только для мертвых.

В окончательном итоге богатырь срывается в побег, а Глиста попадает в тифозную палату. И старается подольше не выздоравливать, не догадываясь того, что его уже помиловали. А когда его все ж таки хотят выписать, он пробирается в палату для оспенных, падает на первую же ж кровать и тычет свое лицо к обслюнявленным губам беспамятного больного, по-собачьи лижет его лицо, отыскивая гноящиеся прыщи…

Сочно пописывал третий Мишель на первых шагах своего творческого пути, сочно. Или, пожалуй, даже смачно.

Купчишкам и белячишкам он совсем даже не польстил. Но дерзким победителям было мало рисовать уродами своих врагов, они требовали еще и рисовать красавцами самих себя. И вот обаяшку-то большевика Мальчик-с-пальчик так и не сумел, а может, и не догадался обрисовать. Может, и взять, конечно, было негде. Так что, с грустью должен признаться, не зря его клеймили и лупцевали за непонимание того и сего, за искажение пятого и десятого, а на сладкое еще и за формализм. Какой же это, к черту, социалистический реализм? Глухие и резкие, взятые на черный таинственный запор брови, под которыми маленькие глаза кажутся щупленькими и серыми, но злющими козявками… Камнями под чехлами замусоленной потной кожи выступают тупые увальни-скулы… Мерцают темные и жирные, как нефть, глаза…

Нет, это чего-то не по-пролетарски! Хотя, повторяюсь, все вроде бы идеологически правильно, все беляки и купчишки — урод, я извиняюсь, на уроде сидит и уродом погоняет. Но бдительную пролетарскую критику врагами-уродами не надуешь: а где у тебя красавцы-большевики?

И понесли третьего Мишеля с оплеухи, я извиняюсь, на затрещину. Евойный мир — один сплошной человечий хлев, в котором копошатся уродцы и психопаты, это — эпопея человеческого убожества. Да, в подполье тоже кишит какая-то мерзкая и убогая жизнь, но зачем уводить читателя со светлых улиц и цехов в вонючие подвалы?! Пора наконец найти в себе силы приблизиться к стройным колоннам атакующего пролетариата!

Вон же ж какое славное литературное имя у пролетарского журнала — «Резец»! А что за какая обложка! Разудалый парняга с цигаркой в улыбающихся зубах, с лопатой и кайлом через плечо, с угла на угол перечеркнутый неотразимым лозунгом: «Рабочие-ударники идут на пленум ЛАПП с боевыми рапортами — делать литературу своего класса». ЛАПП — это была такая самая передовая ассоциация питерских пролетарских писателей.