Дзержинский. Уничтожить десятерых, чтобы защитить жизнь ста тысяч — это ли не самая человеколюбивая арифметика?
Дзержинский.Сталин. Новая социалистическая Россия больше никогда не будет бита! Никогда! Русский народ велик и могуч! Народ! Но его побед всегда боялись его собственные цари, помещики, буржуазия: а вдруг он их самих сбросит со своих плеч?
Сталин.
Но это же ж все ж таки пьеса, худ., так сказать, произведение. Вожди, конечное дело, и должны выражаться наподобие плакатов. Но там путается под ногами еще и поэтишка Корнев. Так этот самый Корнев выражается выдержками из бывшего поэта Микулы с «Сумасшедшего корабля». Каким его комически обрисовывают разные евойные знакомцы. Этот поэтишка пробился к товарищу Дзержинскому с клеветническими жалобами: чекисты-де его ограбили!
Корнев. Ограбил ваш человек. Стихотворца Руси-матушки ограбил. Перстни старинные, иконы древние, письмена радонежские. Живу смирно, много ли мужику нужно? Сыскал я клетушку-комнатушку и живу скворцом тихим. Заходи, голубь, осчастливь. На Морской, за углом, клетушка. «Отель де Франс» называется. Стихи почитаю, душой русской писанные. Ах ты, птица, птица райская, дребезда золотоперая… А хочешь Гете прочту, Верлен сыщется. Маракую малость по-басурманскому. Маракую малость. Только не лежит душа. Наши соловьи голосистей будут… Ох, голосистей!
Корнев. Ограбил ваш человек. Стихотворца Руси-матушки ограбил. Перстни старинные, иконы древние, письмена радонежские. Живу смирно, много ли мужику нужно? Сыскал я клетушку-комнатушку и живу скворцом тихим. Заходи, голубь, осчастливь. На Морской, за углом, клетушка. «Отель де Франс» называется. Стихи почитаю, душой русской писанные. Ах ты, птица, птица райская, дребезда золотоперая… А хочешь Гете прочту, Верлен сыщется. Маракую малость по-басурманскому. Маракую малость. Только не лежит душа. Наши соловьи голосистей будут… Ох, голосистей!
Корнев.
Микулу к тому времени уже расшлепали, так что ему более хуже не будет, можно и посмеяться. Тем больше, что его уже и в томской ссылке выпущали из тюрьмы вследствие паралича половины его тела и старческого слабоумия. Это в пятьдесят-то с небольшим.
А он в своих письмах все причитал по-привычному:
Привезли и вынесли на руках из телеги в мою конуру. Я лежу… лежу. За косым оконцем моей комнатушки — серый сибирский ливень со свистящим ветром. Здесь уже осень, холодно, грязь по хомут, за дощатой заборкой ревут ребята, рыжая баба клянет их, от страшной общей лохани под рукомойником несет тошным смрадом…
Привезли и вынесли на руках из телеги в мою конуру. Я лежу… лежу. За косым оконцем моей комнатушки — серый сибирский ливень со свистящим ветром. Здесь уже осень, холодно, грязь по хомут, за дощатой заборкой ревут ребята, рыжая баба клянет их, от страшной общей лохани под рукомойником несет тошным смрадом…