Поэтому она впоследствии не могла одобрить такого отношения к команде, когда узнала, что подобную же штуку кто-то хотел провернуть и на «Арнольде», если даже это было идеологически правильно в политическом отношении.

Следствие в точности отыскать виноватых не сумело — выявили одну только, я извиняюсь, болтовню: один хвастался, что ему предлагали двадцать пять не то сорок, что ли, тысяч не то рублей не то франков за подрыв, другой в пьяном безобразии грозился всех повзрывать вообще бесплатно, но как раз в эту ночь оба спали у всех перед носом. Только какая-то четверка почему-то не спала да еще находилась в самом удаленном отсеке. Хотя и там она вряд ли уцелела бы. Но все равно их решили на всякий случай расшлепать.

Эти все дела творились еще до прибытия папашки с его золотым кортиком. На его личную долю осталось только утвердить смертельный приговор.

Или не утвердить. Тогда следствие пришлось бы снова раскручивать с самого начала, а про укрепрайон забыть на довольно-таки продолжительное время. Что в военную суровую пору тоже попахивало изменой родине, на чего ему и было прозрачно намекнуто.

Папашка кинулся к французам: дескать, давайте мы объявим для острастки, что четверку расшлепали на французской суше, а вы их заприте в секретные камеры до конца империалистической войны, а там после разберемся. Но французский военный министр не захотел поганить гордую французскую репутацию такими оскорбительными для их гуманного достоинства махинациями.

В общем, папашка помаялся-помаялся да и утвердил. И поплыл в будущий советский Мурманск посереди зверских подводных лодок. И таки доплыл.

И только доплыл, как грянула буржуазно-демократическая Февральская революция.

А царский Мурманск в те отсталые времена был совершенно не то же самое, что нынешний город-герой и областной центр незамерзающего порта. Это были одни только понатыканные в разных местах тоскливые бараки посреди сугробов, которые с наступлением революционной весны охотно расплывались в болотную трясину.

Зато властей появилось сразу целых три: сам главнамур, потом военно-революционный центромур и гражданский Совет депутатов. И, как настаивают злопыхатели, бороться друг с другом им показалось намного более увлекательнее, чем воевать с немцами. И кто окажется более непримиримее, тот и становится более авторитетнее. Как пыхтят злопыхатели, революция рождает своих революционных карьеристов. И самым отовсюду заметным предметом для проявления непримиримости оказался, само собой, главнамур, которого буржуазно-демократическая власть наконец-то произвела в адмиралы.