И впервые его побаивались, хоть он и улыбался едва заметно. Он всегда был по-студенчески доброжелательный, а это среди пишущего брата штука редкостная. Он всегда хотел понравиться и подружиться. Легонький, хорошенький, сияющий, любил задумываться: «Это проблема!» Но хищники принялись его школить весьма свирепо. А он даже от резкого разговора в его присутствии начинал страдать, мирить — хорошенький, ладный, сияющий и доброкачественный. Он и общественником был не для ради карьеризма, а просто обожал делать чего-то хорошего. Он даже с чиновниками был простой и обаятельный, обращался с ними как с людьми. Но хищники и охотники с чего-то пристрастились его грызть и отвыкнуть ни за что не желали. Или чуяли его беззащитность? С приятными женщинами он начинал ворковать и от избыточных чувств даже закрывал свои красивенькие глазки — не захочешь, а вопьешься в горлышко.

Всю-то свою жизнь бедный Мальчик-с-пальчик угождал, да так ничегошеньки и не выгадал. А лепил бы своих уродов — оставил бы след. Да и при жизни нажил бы кой-каких почитателей. Полуподпольных, конечно, но в полуподпольности-то имеется своя отдельная сладость.

Ты заметен. Даже волки про тебя помнят. Могут, конечно, и загрызть, но, если не чересчур сильно забываться, глядишь, и недогрызут.

А которые с волками воют по-волчьи — ихние голосишки затериваются в совместном вое.

Этим трем Мишелям, а в самой наибольшей степени первому, было, наверно, очень сильно больновато отрезывать от себя свои удивительные способности, не умеющие шагать в ногу со временем.

Адмиральской дочке подвезло с этим делом более сильнее — ей отрезывать было совершенно нечего. Или от рождения ничего не уродилось, или отрасти не успело.

Третья передышка

Кажется, Мальчика-с-пальчика даже Железному Феликсу под конец стало жалковато, но брезгливость все-таки перевешивала. Как и у меня тоже. Нам, грифам, доброта ни к чему. У меня уже и отросшие когти чесались поскорее впиться в следующую жертву.

Но еще сильнее чесалось в груди.

Адмиральская дочка

Адмиральская дочка

Эта самая, вышеперечисленная адмиральская дочка, когда первый Мишель упал в ничтожество, переселилась с доплатой на его более обширнейшею жилплощадь с двумя старорежимными каминами и четырехкомнатными паркетами заместо линолеума. Вернулась, можно сказать, к роскошным источникам своего дворянского происхождения. Потому как происходила она так же самое из дворян, и притом не из конотопских, а, подымай повыше, из польских, да еще и, если не врут, с какими-то шотландскими феодально-байскими корешками. И папашка еёный в своих военно-морских делах, похоже на то, кой-чего соображал. Его еще, я извиняюсь, пацаном, мичманишкой направили в Англию, в Филадельфию, наблюдать за построением миноносца или там броненосца «Пармезан», не то «Куртизан» или чего-то в таком же похожем роде, на «зан». Он потом на этом самом «Пармезане» и заведовал пушечными делами и до того дозаведовался, что во время империалистической войны с японским милитаризмом отбил атаку каких-то не то брандмауэров, не то брандмейстеров — как-то на «бранд». Сам тоже нахватался осколков, получил золотую саблю или там кортик за храбрость — вон на чего народное-то золотишко транжирили! — насиделся у япошек в плену, потом еще отхватил пару орденов двух бывших святых с мечами и с бантами, потом послужил на Черном море на какой-то высокой пушечной должности — там вот, в Севастополе, у него и родилась будущая сталинская лауреатка. Так что детство у ней тоже было самое что ни на есть буржуйское — особняк с садом, бонны-гувернантки, кисейные платьица, какао с кипячеными сливками, фортепьяна, — при такой-то жизни можно и стишки загибать, и благородные чувства на себя накручивать!