Но самым наиболее всех прочих по части благородства был, по ее отсталому мнению, ее любимый папашка. А до чего он был ужасно какой красавец! Особенно если при парадном мундире да при золотом кортике «За храбрость». И его орденские звезды с мечами и лучами сверкали куда как пороскошней всех звезд небосводных. Главные небосводные звезды у тогда еще не адмиральской, а всего только капитанской дочки от молочных зубок ее отскакивали — она тоже приготавливалась к кругосветным путешествиям заодно со своим папашкой. Она долго даже не признавала, что любимый ее папашка лысеет, — просто у него такой ужасно какой высокий лоб.

Папашка, она была уверена, даже ни одного раза не сморгнул, когда с капитанского мостика распоряжался пальбой по япошкам! И она тоже до крайности усиливалась не сморгнуть, когда по ней через садовую стенку пулялись камнями севастопольские, я извиняюсь, шпанята, которых она сама же ж первая обстреливала перекидной стрельбой по невидимой цели. В какой стрельбе еёный папашка считался наипервейшим спецом во всем Черноморском бассейне, его за такие передовые достижения похваливал аж сам адмирал Макаров. Один разок ее, правда, угостили-таки по еёной дворянской головке — ну и чего такого, папа тоже был изранен японскими осколками, но не покинул свой боевой пост. Ее ссадину папашка самолично забинтовал и даже в какой-то степени одобрил: молодец-де, не кисейная барышня, имеешь военно-морской характер! Но потом все ж таки распорядился никогда больше первой самой не задираться. Не в театре, говорит, военных действий.

А еще она, только чуть ополоснувшись и проглотив английский порриж, со всех ног скакала в джунгли сражаться с тиграми. Ну и чего с того, что это были, я извиняюсь, бродячие кошки! Когда-нибудь она заделается самой что ни на есть первой женщиной-морячкой, прокатится кругом земного шара, и вот тут-то она и доберется до настоящих индейских тигров.

И еще ей запомнилась еёная мамашка за роялью. Папашка увел ее у какого-то Скрябина — ясное дело, куда Скрябину против папочки!

Аппассисоната — от ней у капитанской дочки в животе делался холод, будто от мороженого, а в голове, наоборот, жар, как от простуды. Все, на это глядя, только ахали, до какой удивительной степени она впечатлительная, надо непременно обучать ее музыке. А она, наоборот, полагала, что она недостойная музыки. Музыка должна литься с небес, а ей малость противновато было глядеть даже, как ее мамашка музицирует: мускулы на руках вздуваются, как у матроса.

Папашка еёный, кстати вспомнить, не держал в доме денщиков, считал, что матросы — это военные кадры, а не домашняя прислуга. В то проклятое царское время нижних чинов очень даже запросто учили по зубам, так ее папашка одному такому учильщику при погонах перестал подавать свою дворянскую руку. А это в то отсталое время считалось за очень крайне страшное оскорбление.