И замок работал, как новенький. И дверь была хоть и низковата, но для моего росточка в самый раз.

Потолок тоже был низковат, но облупленный фанерный шкаф коричневого цвета вполне вмещался. Стены и потолок были выкрашены в сизый военно-морской цвет, по ним были развешены тусклые довоенные плакаты, призывающие к бдительности, и я не сразу заметил справа тоже облупленный канцелярский стол под большой размытой фотографией Дзержинского.

И лишь в самую последнюю очередь разглядел за столом самого Дзержинского — с хищными ястребиными ноздрями и хищной слипшейся бородкой, начерненной словно бы сапожной ваксой. Волосы были прилизаны такой же лоснящейся ваксой. Светлая гимнастерка с малиновыми петлицами была наискось перечеркнута видавшей виды кожаной портупеей.

Голая лампочка, подтянутая под самый потолок, была тускловата, и я не сразу узнал в Дзержинском Феликса.

Уфф…

— О, привет, я тебя не узнал! Это у тебя хеппенинг такой? Или перформанс? Потрясающую ты себе бородку сделал — чистый Мефистофель!

— Что делать, пошляки без бородки и дьявола не узнают.

— Так ты, что ли, дьявол?

— А кто же еще занимается посмертными воздаяниями? Вы придумали себе такого Бога, который все прощает, но кто-то же должен поддерживать в вас страх Божий? Приходится дьяволу.

— Логично. Слушай, Феликс…

— Я с тобой свиней не пас! Не Феликс, а гражданин исследователь.

— Хорошо изображаешь. Но я хочу всерьез…

— А ты думаешь, я шучу?

Феликс нажал какую-то кнопку на столе, и в шкафу раздался громкий и вульгарный электрический звон. Дверца шкафа распахнулась, и оттуда вышагнул… Боб.

Он был в синих галифе, заправленных в блестящие сапоги в обтяжку, и в линялой гимнастерке распояской. Бритая голова блестела от пота, а в физиономии уже не ощущалось никаких следов научных занятий, остались только воля и простоватость.

— Покажи гражданину, что у нас здесь не шутят, — строго, но с ленцой распорядился Феликс.

— Слушаюсь, товарищ исследователь.

Боб шагнул ко мне и очень коротко ударил в солнечное сплетение.

Не знаю, что было ужаснее — боль или удушье. Мне что-то говорили, трясли за плечи, но я, скорчившись вдвое, все сипел и сипел. И все посторонние мыслишки — что это? бред? дурацкий розыгрыш? — разом вымело у меня из головы, я мечтал только вдохнуть.

Наконец мне удалось сделать вдох, похожий на стон, и я понемногу выпрямился и попытался краешком глаза разглядеть моих палачей — взглянуть на них прямо я не решался.