Я замер. Боб тоже окаменел, не сводя с Феликса остановившихся глаз.

А потом резко поднялся, опрокинув табурет.

— Ну-ка встань!

— Если я встану, то ты ляжешь, учил меня отвечать мой дед, сталинский зэк и столбовой дворянин, — в голосе Феликса прозвучала ленивая вальяжность — ради таких минут он и жил. — Но дворянин и зэк всегда должны быть при шпаге.

Он что-то извлек из кармана своих великоватых белых панталон, встряхнул под столом и медленно поднялся, держа в руке свой любимый складной нож, пронесенный через годы и континенты.

Они стояли друг против друга — Феликс на голову выше, Боб раза в полтора объемнее, Санчо Панса, взбунтовавшийся против Дон Кихота.

Первым сделал выпад Боб, но со стороны казалось, что они одновременно двинули друг друга в живот, и оба одновременно согнулись — Боб слегка, а Феликс вдвое. Но Боб сразу же задрал свою безрукавку, открыв на златокудром брюшке длинную царапину (он успел левой рукой отбить лезвие), а Феликс продолжал сипеть не то на выдохе, не то на вдохе. Нож, однако, не выпуская.

Я усиленно замахал Бобу в сторону двери, и он незамедлительно удалился, можно сказать, улизнул. А мне оставалось только, обняв Феликса за костлявые плечи, заглядывать ему в лицо и повторять испуганно: ну как ты, ну как ты, ну как ты, ну как ты?..

Но он все сипел и сипел. Испугавшись уже по-настоящему, я набрал 03, но скорая теперь работала, видимо, на какую-то европейскую ногу — я тут же прочел на экранчике ответ: «error». Даже не ошибка, эррор. Хоррор.

Наконец Феликс выпрямился и задышал. Увидел нож в своей руке и, нажав на крошечную кнопочку, сложил его, превратив в черную полированную палочку. Которую со второй попытки упрятал в карман.

— Ну как ты? — изнемогая от жалости и неловкости, в двадцатый раз спросил я его, но он на жалость не купился, отрезал коротко:

— Жить буду. Зато узнал о семействе Алтайского даже больше, чем хотел. Кулак — оружие жлоба. Этого у них не отнимешь. Ладно, пока. Бай-бай.

— Постой, посиди немного.

— Так мне постоять или посидеть? Мать мне в молодости часто говорила: за тебя твой дедушка отсидел, не нарывайся. Но видно, я за другого деда отрабатываю. Он сам сажал, пока не расшлепали.

Он двинулся к выходу нетвердой походкой, но в дверях обернулся и неожиданно звучным баритоном пропел реплику из «Фауста»: «Увидимся мы скоро, господа!»

Все-таки мученик. То сердце не научится любить, которое так любит ненавидеть.

Да-а, выдался денек…

В принципе уже можно было укладываться спать на мой раскладной диван, что-то успокоительное почитать перед сном под торшером, который когда-то представлялся мне вершиной аристократического уюта, однако сон мне и не снился. Сердце билось замедленно, но гулко, кисти рук ныли, голова кипела, не зная, за что ухватиться.