Но я тут же снова оказался в городке, которым завладел цирк карликов, и мне было невыносимо стыдно за свой идиотский огромный рост, столько лет причинявший мучительные унижения этим чудесным ребятам. И я очень долго мучился, передвигаясь на коленях, пока меня наконец не озарило: так ведь можно ампутировать эти нелепые голени, которые приходится обувать и одевать ради того, чтобы они мешали ходить и волочились по грязи. День избавления от голеней был самым счастливым днем моей жизни. Культи заживут, главное — спокойная совесть.

И тут же новое блаженство, от которого, правда, у меня остались самые туманные воспоминания, как об утраченном рае. Это был большой светлый дом не то помещиков, не то богатых фермеров, там были мраморные и бронзовые статуи, много книг, огромный сверкающий рояль, гости в ослепительных рубашках и двухвостых черных костюмах, журчание их разговоров. Я был так мал, что нигде не бывал дальше нашего парка, но из разговоров взрослых знал, что у нас есть луг, на котором пасутся овцы, и есть лес, в котором живут волки, вечно норовившие украсть то одну, то другую овцу. Все это я помню очень смутно, но серенада Шуберта, которую я абсолютно правильно выпевал своим тоненьким ангельским голоском, до сих пор звучит у меня в ушах. А за нею аплодисменты и восторги взрослых.

Но однажды ночью в наш дом ворвались волки и всех перегрызли, и только старая седая волчица с набухшими отвисшими сосцами, окровавленной пастью ухватив меня за курточку и перебросив через хребет, сквозь густую чащу отволокла в свое логово, откуда только утром какой-то ловкий охотник унес ее волчат. И в этом логове волчица кормила меня своим молоком, покуда я не научился есть и добывать сырое мясо. К тому времени я уже понял, что люди гораздо хуже волков: они защищают овец не потому, что их жалеют, а потому, что берегут их для себя.

Я разрывал добытое мясо, урча по-волчьи, но самым большим для меня счастьем было воссоединиться со стаей в совместном вытье на луну, и я мечтал, что когда-нибудь тоже обрасту такой же красивой серебрящейся шерстью. Серенада Шуберта никогда не доставляла мне такого наслаждения, но заплутавшие путники клялись и божились, что в ночном волчьем вое им с ужасом удавалось расслышать огрубленную, но вполне узнаваемую серенаду Шуберта.

А потом я очутился в каком-то холодном свинцовом заливе с двулопастным веслом в руках в легонькой лодочке, и весь залив, докуда хватал глаз, был покрыт такими же лодочками с гребцами, отчаянно борющимися за жизнь. Я вместе со всеми, надрываясь, греб к берегу, но чуть только у меня зарождалась надежда на спасение, клубящийся дымный шквал часть лодочек переворачивал вместе с гребцами, которые шли ко дну, а часть отбрасывал назад, к извергающемуся у нас за спиной вулкану, осыпавшему нас своими искрами величиной с человеческую голову. А когда шквальный дым рассеивался, на недосягаемом берегу нам открывалась исполинская фигура в кресле, которая была раз в двадцать-тридцать выше самого вулкана. Великан курил длинную трубку, чубук которой уходил в воду, и, когда он затягивался, вулкан прекращал свое извержение, а волнение начинало затухать, и мы с возрожденной надеждой устремлялись к берегу. Но тут великан снова выдыхал свою глубокую затяжку, и новый шквал клубящегося дыма снова опрокидывал и отбрасывал нас обратно, а вулкан швырял в небо новый фейерверк.