Тем не менее, когда мне звонит Муза, я храбрюсь, стараюсь ее не пугать: все нормально, мне уже лучше… Но когда она принимает это слишком легко и тут же переходит к своему (уже не нашему) памятнику, мне становится обидно. А она с гневной радостью рассказывает, какие боевые операции они с Феликсом задумали, она отольет миниатюризированный памятник из политриметилгидратфосфатилена, и они с Феликсом сами установят его на Малой Конюшенной под боком у нашего Курятника с разъясняющими комментариями в интернете, и это вызовет такой резонанс, что властям после этого будет не так-то просто…

Я уныло поддакиваю, но она не замечает моего уныния, и обида моя все растет и растет, и когда она завершает свой монолог жизнерадостным «Целую!», я сухо отвечаю: «Спокойной ночи».

Мою-то ночь никак нельзя назвать спокойной. Белые космонавты вонзают в меня капельницы, трубочки в нос я уже сам то вставляю, то вынимаю, но и этого бывает мало, меня переворачивают на живот — это называется прон-позиция, в ней почему-то легче дышать, хоть и мешает подросший животик. Если бы мне неделю назад сказали, что мне придется сутки за сутками лежать на животе, я бы ужаснулся прежде всего скуке, но когда задыхаешься, скучать совершенно некогда. Борешься за каждый вдох, который так до конца и не удается, с надеждой ждешь подключения к кислороду, со страхом ждешь нового приступа удушья — азартное, в общем, занятие. И в конечном итоге даже и духоподъемное. В том числе из-за того, что, когда меня через бесконечное количество нескончаемых мучительных дней наконец выписывают, от моего брюшка почти ничего не остается.

Все это время Муза звонила мне ежедневно и после моих формальных заверений о положительной динамике тут же начинала, захлебываясь, рассказывать о положительной динамике ее скульптурной группы (отлили, приклеили, осветили, наскандалили), и я собирал остаток сил, чтобы не заорать остатками легких: «Да какое мне до всего этого дело?!»

Короче говоря, я снова ставил свою жалкую жизнь с ее томительным дыханьем выше творчества, выше протеста. А поглощенность Музы творчеством и протестом для меня все тверже и непреложнее означала одно: она меня не любит!

Тем более что она произносила слова, которых знать никак не могла и которых, стало быть, набралась от Феликса: мемориальный объект, порядок установки, порядок демонтажа, эстетические регламенты…

Феликс старался нарушить все возможные регламенты как можно более дерзко (и мерзко), чтобы реакция возмутила «всех порядочных людей» во всем подлунном мире. И сделала их с Музой мировыми знаменитостями.