— Мне показалось, что с тобой что-то случилось.

— Ты как в воду глядел. Какая-то гнида накатала донос на мой проект. Дискредитация, скрепы — весь набор. Я уже запостила это в фейсбуке. И знаешь, кто первым откликнулся? Твой Феликс. Предлагает развернуть кампанию в интернете, провести пикеты, привлечь иностранных корреспондентов…

— Понятно. Чем больше нас тут перебьют, тем больше для него материала.

— Но я подозреваю, что тут дело еще и в деньгах. Это же больше сорока миллионов.

— Ну его тогда на фиг. У нас за идеи давно не убивают, а за бабки… Плюнь, забудь. Мы что-нибудь другое придумаем.

— Нет, я так легко не сдамся. Мне Феликс обещал информационную поддержку.

— Умоляю, держись от него подальше! Когда вы всё это успели нагородить?

— Целый день этим занимаемся.

Батюшки, так сколько же я проспал? Оказалось, ровно сутки.

Господи, вот свалился на мою голову наследник белогвардейцев и чекистов! Грохнуть его, что ли?

Или донос написать? Знать бы только, что писать и кому…

Но страха я больше не испытывал, для страха не оставалось сил.

Отстояв под холодным душем до трясучки, я поплелся наверх. Маленькая железная дверь в стене была на месте, но на ней висел заржавленный амбарный замок. А мой ключ не подошел даже к чердачной решетке.

Трясучка, несмотря на жару, почему-то не проходила — видимо, страх за Музу все-таки где-то угнездился. Даже кашлять хотелось, хоть я и сдерживался, не видя для этого достаточных температурных причин. Я через силу проглотил полчашки горького растворимого кофе (заныл желудок) и открыл электронную почту.

«Здравствуй, отец».

Господи, это еще кто?..

«Это Андрей. Твой сын. Мать не хотела мне давать твой адрес, но уступила, когда поняла, что мои слова о самоубийстве не пустые слова. Утопающие хватаются за соломинку, и я тоже хватаюсь за глупую надежду, будто отцы, полжизни прожившие при совке, нас могут чему-то научить. Хотя мы, первое непоротое поколение, сами могли бы их поучить чувству собственного достоинства. Умом я понимаю, что нам не прийти к свободе, пока не вымрут последние советские рабы, но мне уж очень не хочется умирать самому. А мне будет незачем жить, если сатрапы убьют моего кумира и любовника, которого только что приговорили к четырем годам заключения за драку с полицией. Я сам не обладаю таким бесстрашием и потому всегда отделывался несколькими днями ареста и штрафами. А он по-настоящему опасен для режима, и его наверняка уничтожат, чтобы запугать остальных.

Скажи мне как сыну, что ты об этом думаешь. Назови хотя бы одну причину, зачем мне жить, если его убьют.