Я сейчас гуляю по Петербургу и время от времени возвращаюсь к Малой Конюшенной, на которую выходит твой дом. Если у тебя будет время и желание, назначь мне время и место, чтобы мы могли поговорить. Я получу твое письмо на телефон».

Я уже смирился с тем, что мне предстоит теперь жить внутри бреда, и ответил ему так буднично, как будто получил новогоднее поздравление:

«Дорогой Андрей, я буду очень рад тебя увидеть и предлагаю встретиться через полчаса на Малой Конюшенной у памятнику Никите Михалкову — так народ прозвал памятник городовому. Это противоположный конец от памятника Гоголю. Надеюсь, у нас будет время все обсудить подробно, но я сразу могу сказать, что ты должен освободиться от рабской склонности считать свою жизнь менее ценной, чем чья-то чужая. Ты для меня в триллион раз важнее, чем твой друг, и постарайся поверить моей оценке, если твоя самооценка так занижена.

А причина жить у всех одна — любовь к жизни. Хотя мы любим не жизнь вообще, а какие-то конкретные ее явления. Постарайся вспомнить все, что ты любишь, что доставляет тебе радость.

Если будешь опаздывать, не беда, я тебя дождусь».

Я чувствовал, что пишу слишком сухо, но пылкие чувства мне взять было неоткуда: в глубине души я не верил, что все это происходит на самом деле. И я постарался пропустить мимо глаз даже и среди бреда дернувшее меня слово «любовник» — я сделал вид, будто для нас, передовых, это дело самое обычное. Неужели мамино увлечение вагинальной поэзией так его переориентировало? Но кашлять мне захотелось еще сильнее, от смущения у меня это бывает. А тут, похоже, возродился вчерашний зуд.

Над Малой Конюшенной меж фонарями был растянут баннер: «Сколько должно умереть, чтобы вы привились?». Но городовой не замечал ни баннера, ни меня. Тем более что я пару недель назад хоть и с трудом, но дозвонился до прививочной очереди и один раз уже привился. Перед прививкой полагалось заполнить какие-то бумаги, а стол в коридоре был один, и его захватил седой высохший мужик, рычавший на каждого, кто тоже пытался подсесть к столу. Грошовой опасности было достаточно, чтобы цепной пес превратился в волка.

Близ городового никого не было, и я постарался собраться с мыслями: все-таки впервые в жизни от меня требовалось отцовское напутствие. И мне открылось, что у меня нет никаких убеждений. Убеждения нужны, чтобы убеждать других, а я никогда не хотел никого убеждать — только понимать. И делать только то, что сам считаю нужным. При «совке» меня все время загоняли в строй и этим научили ненавидеть любой строй. Пожалуй, это и есть единственное мое отцовское напутствие: никогда и ни с кем не шагать в едином строю.